Палата

Действующие лица:

• Дмитрий Гонов, кличка «Димас», авторитет, 37 лет
• Григорий Иванович Стасов – крупный чиновник, 57 лет, в настоящий момент под следствием
• Воробьева Ольга Михайловна – зав. кардио-реанимационным отделением, 43 года
• Дмитрий Ильич – старший ординатор, 32 года
• Майор
• Солдат
• Санитарка Клава, 49 лет
• Вера, медсестра, 21 год
• Жена Гонова
• Охранник
• 1-й санитар
• 2-й санитар
• Учитель
• Варрава Аркадий Семенович, музыкант, 55 лет
• Человек в белом

Действие I.

Реанимационный блок. Четыре пустые, застеленные белыми простынями функциональные кровати, над каждой из которых темнеют экраны мониторов. Разноцветной лапшой свисают провода. За ширмой стол дежурного врача. На столе маленькая искусственная новогодняя елочка, украшенная крошечными шарами и звездочками. У стола стоит медсестра Вера и разговаривает по телефону.

Вера: Да, конечно… А она что? А он? Ой, скажите, пожалуйста… Ничего, я с ним сама поговорю, пусть мне в глаза повторит… Ладно, я тебе потом позвоню….

Входит врач.

Вера: Здравствуйте, Ольга Михайловна!

Врач: Здравствуй, Вера. Ну что, все тихо?

Вера: Тихо, Ольга Михайловна. Подольше бы так. Может, они уже отмечать начали, гуляют, не до болезней?.

Врач (рассеянно): Может быть, может быть…

Телефон приглушенно жужжит.

Врач: Да, слушаю. Что? Хорошо, везите. Ну, вот и отдохнули..

За сценой слышны голоса, скрип колес. Санитары вкатывают каталку, на ней опершись на руку, полулежит Гонов.

Врач: Что здесь?

Санитар (протягивает историю болезни): Мужчина, 37 лет, крупноочаговый нижний.

Врач (рассматривает кардиограмму): Вера, подготовь монитор.

Гонов (раздражённо): Вы тут что, охренели все, что ли? Вы куда меня притащили, козлы?

Врач: Больной, успокойтесь, вам нельзя нервничать, чем вы недовольны?

Гонов: Я щас тебе успокоюсь! Ты кто такая, кошка? Это что за спортзал, я ж сказал, отдельную палату, что неясно?

Врач: Я не «кошка», я заведующая отделением кардио-реанимации, врач высшей категории Воробьева Ольга Михайловна. Вы (заглядывает в историю болезни) Дмитрий Павлович, очень тяжело больны и должны находиться здесь, под постоянным наблюдением.

Гонов: Ну, блин, бардак! Ну, совок вонючий.

Санитары ловко перекладывают его на кровать, Вера подключает к рукам и груди электроды, снимает брюки и носки, укрывает простыней).

Гонов: Слышь, ты, куда барахло мое понесла, ну-ка, оставь!.

Вера: Здесь нельзя свои вещи держать, это реанимация, неужели непонятно?

Гонов: Я кому сказал, дай сюда! (вырывает из рук Веры брюки, что-то достает из кармана и кладет под подушку. Брюки бросает на пол). Гляди, если что пропадет, башку оторву.

Врач: Больной, почему вы себя так ведете?

Гонов: Ты еще, коза, меня учить будешь? Тебе бабки платят, вот и лечи, понятно?

Врач (пытаясь говорить спокойно): Больной, вам нельзя нервничать.

Гонов: Вот и не раздражай меня, понятно? Ну бардак, ну, лепилы хреновы.

Внезапно дергается всем телом, хрипит и вытягивается на кровати. Врач щупает пульс.

Врач: Остановка сердца. Срочно все сюда!

Набегают люди в голубых блузах. Обступают Гонова, слышны голоса: «Черт, вены плохие»; «Подключичную попробуй», «Еще пять кубиков».

Расступаются. Гонов лежит неподвижно, к его обеим рукам тянутся трубки капельниц. На лице кислородная маска.

Врач (глядит на монитор): Пульс нитевидный, давайте разряд.

Ассистент наклоняется с электродами над Гоновым. Все расступаются.

Врач: На счет три. Раз, два, три!

Щелкает разряд. Тело Гонова выгибается дугой и оседает.

Врач: Не зацепило. Еще раз: Раз, два, три!

Вновь выгибается больной. По экрану монитора бежит причудливая кривая.

Ассистент: Слава тебе, господи, запустили. Ну и дежурство начинается.

Врач: Зафиксируйте его получше, а то дергаться будет. Вера, следи за ним, я в приемную, кого-то важного привезли (уходит).

Вера (ловко привязывая руки и ноги Гонова к кровати): До чего же люди бывают вредные. Его же лечат, а он…

Ассистент: Бог не фраер. Ладно, я в ординаторскую, чайку попью, перекурю.

Вера: Хорошо, Дмитрий Ильич.

Вера проверяет повязки, отходит к столу, обмахивается рукой.

Вера: Фу, аж вспотела вся.

В коридоре голоса, скрип колес, санитары закатывают каталку, на которой лежит мужчина средних лет в спортивном костюме. Врач идет сзади, разговаривая с каким-то военным.

Врач: Я понимаю Вас, товарищ майор, но и вы меня поймите. Это реанимация, здесь посторонним находиться запрещено. Да куда он денется-то, в самом деле!

Майор: Ольга Михайловна, у меня приказ: глаз не спускать! Вы не понимаете, насколь-ко этот человек важен для следствия!

Врач: Нет, это вы не понимаете – с таким отношением у вас не будет ни человека, ни следствия!

Майор: Что, настолько серьезно?

Врач: Абсолютно. Кардиограмму показать?

Майор: Верю как себе. Но я все-таки одного своего парнишку оставлю, у дверей последит, ладно?

Врач: Хорошо, только пусть халат наденет и сапожищи свои снимет. Вера, пусть Клава стул ему какой-нибудь найдет.

Санитарка приносит стул и мятый халат. Молодой солдат с погонами внутренних войск пытается влезть в рукава, затем накидывает халат на плечи. Сняв большие, разношенные сапоги, стыдливо прячет под стул ноги в пятнистых портянках и скрючивается на стуле, вцепившись в автомат.

Врач: Вы хоть оружие-то у него заберите!

Майор (непреклонно): Не положено, у меня приказ. Вы не понимаете, насколько этот человек…

Врач: Важен для следствия. Можете не волноваться.

Майор: Ну, я пойду. (Солдату): Ты, Габайдулин, гляди в оба, понял? (Врачу): До свидания.

Врач: Всего хорошего.

Уходит. Врач входит в палату и останавливается у постели нового больного. Измеряет давление, щупает пульс.

Врач: Как вы себя чувствуете?

Стасов: Спасибо, уже лучше.

Врач: Боли прошли?

Стасов: Вы знаете, не совсем, давит очень сильно вот здесь, за грудиной. Но все равно, гораздо лучше, чем раньше, спасибо, доктор.

Врач: Да не за что пока. Вера, поляризующую 400 и 300 кордарона; половину струйно, половину капаем.

Стасов: Спасибо Вам, доктор!

Врач: Ничего, ничего, лежите спокойно.

Входит медсестра.

Медсестра: Ольга Михайловна, вас к телефону.

Врач: Да, сейчас (уходит).

Вера суетится около Стасова.

Стасов: В кисть попробуйте, у меня вены очень плохие.

Вера: Да ну, это разве плохие. (ловко ставит капельницу) Вы плохих не видели.

Стасов: Спасибо вам (смотрит на табличку), Верочка. У вас золотые руки.

Вера: Работа такая (с любопытством разглядывает лежащего). А что это вас так охраняют, ну прямо как не знаю кого.

Стасов: Интриги, Верочка, интриги и клевета! Вы еще слишком молоды, чтобы понять, до каких пределов может докатиться человеческая низость (закрывает глаза, всхлипывая).

Вера: Ой, да вы не плачьте, все образуется, ей-Богу!

Стасов: Спасибо вам, добрая душа.

Вера подвязывает иглу бинтиком и отходит к столу. К ней за ширму проходит Ольга Михайловна.

Врач: Ну, как?

Вера: Все нормально, Ольга Михайловна. А кто этот дядечка, на вид такой приличный, в возрасте?

Врач (читает): «Стасов, Григорий Иванович, 52 года. Вице-мэр, директор департамента…»

Вера: Ой, я помню, я по телевизору видела, у него взяток нашли на миллион!

Врач: Ну, миллион не миллион, но вполне достаточно.

Вера: И что же, за это его в тюрьму?

Врач: А что, медаль надо дать?

Вера: Ой, не знаю, не медаль, конечно, но в тюрьму-то за что? Что он, убил кого, ограбил?

Врач: Он взятки брал.

Вера: Ну и что, а кто не берет? Тот не берет, кому не дают. А раз дают, значит не просто так, а за дело.

Врач: Вера, вот ты болтаешь сама не знаешь что. Иди лучше посмотри, как там больные.

Вера: Да что с ними сделается?

Врач: Иди, иди.

Вера уходит. Ольга Михайловна подходит к телефону, несколько секунд стоит в нерешительности, затем снимает трубку и набирает номер.

Врач: Алло, Олег? Ну, что? Да успокойся ты, ради Бога! Неужели ничего нельзя сделать? Не знаю… Договориться как-нибудь… Сколько?! Десять тысяч?!

Потрясенно смотрит на трубку, из которой звучат короткие гудки, потом закрывает лицо рукой.

Появляется ассистент.

Ассистент: Ольга Михайловна, вы кофе пить будете?

Врач: А? Что? Спасибо, Дима, попозже.

Ассистент: Пойдемте, пойдемте, я уже заварил, а то дежурство веселенькое наклевывается!

Уходит. Ольга Михайловна, низко опустив голову, идет за ним.

Дверь в реанимационную. На стуле сидит солдат. На нем большой, хоть и мятый халат. На ногах поверх портянок бахилы с завязочками. Рядом санитарка Клава. Оба пьют чай с сушками.

Клава: Ты пей, сынок, пей. Вон, сахарку еще возьми.

Солдат: Я беру, спасибо.

Клава: И вот, за полгода два письма только и получила.

Солдат: Не волнуйтесь, он сейчас в учебке, там сильно не распишишься, до койки бы доползти… Вот в часть переведут – сразу настрочит: «Жив, здоров, служу, пришлите того-сего».

Клава: Да это бы ладно, чего ж не прислать, пришлем. Только бы в Чечню не отправили. Господи, спаси и помилуй (крестится).

Солдат (неуверенно): Почему уж сразу в Чечню-то? Вовсе не обязательно. Он в каких войсках?

Клава: Я ж говорила, в пехоту забрали, с моряками вместе служит, в пехоте.

Солдат: Морская пехота?

Клава: Вот, вот, в пехоте. Фотокарточку прислал: в тельняшечке, кровиночка моя. Только бы в Чечню не отправили, может не отправят, там же моря нет, а?

Солдат: Да не должны бы…

Клава: Не должны?

Солдат: Не должны.

Скрип колес. Санитары ввозят каталку, на которой развалился крупный мужчина в черном смокинге и белой, расстегнутой на груди рубашке.

1-й санитар: Принимайте пополнение!

2-й санитар: Чтоб служба медом не казалась!

Солдат испуганно хватается за автомат.

1-й санитар: Эй, боец, пушку-то убери, еще поранишь кого.

2-й санитар (Клаве): Доктора зови, быстро!

Санитарка срывается с места. Слышен ее голос: «Ольга Михайловна! Ольга Михайловна!»

Появляется врач и медсестра Вера.

Врач: Господи, а что это он так одет? Вы что его, со свадьбы привезли?

1-й санитар: Практически. С симфонического концерта. Прямо на сцене бухнулся, всю публику распугал.

Врач: Вера, Клава, давайте его в палату, срочно лабораторию, ЭКГ.

Вместе с носилками скрывается за дверью.

Реанимационная палата. На крайней левой кровати лежит с закрытыми глазами Гонов. Через одну, пустую кровать, Стасов. Внимательно наблюдает за размещением нового больного на крайней правой кровати.

Врач с ассистентом разглядывают электрокардиограмму.

Ассистент: Посмотрите, зубец «Т» какой.

Врач: Ничего не понимаю… Признаков ишемии нет. Спазм?

Ассистент: А может, не видно еще. Давность не более часа. Лучше перебдеть, чем недобдеть, сами понимаете, маэстро Варрава, не хухры-мухры!

Врач (Вере): Ладно, продолжай все по схеме (отворачивается от больного).

Стасов (врачу): Ольга Михайловна!

Врач (сухо): В чем дело?

Стасов: Снова давит… и в руку отдает, и под лопатку.

Врач (глядит на монитор): Не волнуйтесь, отрицательной динамики нет.

Стасов: Но ведь давит!

Врач: Не волнуйтесь.

Слышен стон с кровати Гонова. Он открывает глаза.

Гонов: Эй, кто-нибудь… Слышь, эта… Чё такое? Где я?

Ассистент: Вы в больнице, у вас был сердечный приступ, сейчас нужно спокойно полежать.

Гонов: А чё привязали-то, зачем?

Врач: Так надо. Лежите спокойно.

Гонов: Развяжите! Развяжите, суки!

Рвется с кровати.

Врач: Вера, еще два кубика

Медсестра делает укол. Больной затихает.

Гонов (заплетающимся языком): Я кому сказал, суки, отпустите! Я кому…

Затихает.

Клава: Ну, послал Господь подарочек к празднику!

Врач: Ничего, и похуже бывает. Вера, запиши ему консультацию психиатра.

Вера: На когда?

Врач: На завтра.

Вера: Так завтра же первое января, никого из специалистов не будет.

Врач: Ладно, приглядывай за ним, придумаем что-нибудь.

Санитарка собирает с пола одежду Варравы и идет к двери. В дверях сталкивается с санитарами, везущими каталку.

1-й санитар: Вы думали свежи, а мы все те же!

Вера: Да вы что, издеваетесь, что ли?!

2-й санитар: А мы-то причем? Нам, татарам, биром-баром! Хоть подтаскивать, хоть оттаскивать!

Врач: Что с ним?

Берет историю, наклоняется над больным. На каталке худощавый человек лет тридцати трех с небольшой каштановой бородкой. Глаза закрыты, лицо искривлено гримасой боли.

Врач: Больной, вы слышите меня?

Лежащий не открывая глаз, кивает.

Врач: Где болит, что беспокоит?

Больной: Сердце…

Врач: Давит?

Больной: Очень больно, очень…

Ассистент рассматривает кардиограмму.

Ассистент: Ничего себе! Такой молодой, а все сердце в рубцах.

Врач: Осторожно перекладывайте!

Больного кладут на последнюю свободную кровать между Гоновым и Стасовым.

Врач: Верочка, ему тоже по схеме.

Стасов: Доктор!

Врач: Что?

Стасов: Давит, сил нет терпеть!

Врач: Вера, сделай ему кетанов, два миллилитра.

Стасов: Спасибо, доктор!

Врач, не отвечая, выходит из палаты, подходит к телефону. Оглянувшись, поднимает трубку.

Врач: Олег? Что нового? Да успокойся ты, успокойся… Никто тебя убивать не будет, пугают просто… В конце концов, продадим машину, гараж… Ладно, я потом позвоню. (Кладет трубку, глядит в пространство невидящим взглядом, затем почти стонет): Сволочи, какие же все-таки сволочи!

Вечер. В палате полумрак, горит только дежурный свет. Четверо мужчин лежат на четырех кроватях. Никто не спит.

Варрава: Да, господа, неисповедимы пути господни! По-разному доводилось Новый год встречать, но чтоб так…

Стасов: Вот уж точно. Хотя и похуже варианты случаются.

Варрава (простодушно): Куда уж хуже? У меня после концерта намечалась пирушка. Друзья, поклонницы, шампанское, цветы… Все оплачено.

Гонов: Да не ной ты, и так тошно!

Варрава приподнимается на локте и с удивлением смотрит на Гонова.

Варрава: А мы что, извините, знакомы? Почему сразу на ты?

Гонов: Пошел на хрен, нужен ты мне, знакомиться. Я познакомлюсь – мало не покажется!

Варрава: Ну это просто уму непостижимо. Откуда столько злости, тем более, здесь, так сказать, на пороге вечности?

Стасов (Варавве): Успокойтесь, вы же видите, с кем имеете дело – самый настоящий уголовник.

Гонов: Ты на себя посмотри, мудак. Не меня, а тебя попка с автоматом охраняет (хрипло смеется).

Варрава: В каком смысле «с автоматом»?

Гонов: В самом прямом. Не видел, что ли, у дверей чучело сидит?

Варрава: Нет. Я, в некотором роде, ничего не видел.

Гонов: Вот очухаешься, и погляди, погляди. Бюрократы хреновы, кровь народную пьете.

Стасов: Это ты, что ли, народ?

Гонов: А хоть бы и я. Погоди маленько, на зоне тебе рога быстро посшибают, козел.

Варрава: Что вы так ругаетесь, противно, ей-богу.

Гонов: А ты вообще молчи, морда жидовская!

Варрава: А почему «жидовская»?.

Гонов: Потому что музыкант.

Варрава: Интересное дело! Что ж, по-вашему, все музыканты – евреи?

Гонов: Да уж не православные. Нашему русскому человеку все эти ваши скрипуечки на хер не нужны.

Варрава: Вот вы и не правы. Я, во-первых, не еврей, а во-вторых – православный..

Гонов: Сам-то веришь, балалаечник? Ты в зеркало на себя давно глядел? Вот и заткни хлебало. Русский он. Хоть в синагогу посылай… Хрен лысый.

Стасов: Ну и как вам этот ублюдок?

Варрава: Да это просто монстр какой-то! Чудовище.

Гонов: Базарьте, базарьте, как бы за базар ответить не пришлось.

Пауза.

Больной: Как вам не стыдно. Как вам всем не стыдно!

Соседи поворачиваются и с удивлением глядят на него.

Больной: Вот мы в самый последний день уходящего года попали сюда, на эти больничные койки, здесь нам и суждено встретить Новый год. И неизвестно еще, как сложится наша судьба. Так что же, в больном сердце нет ничего, кроме раздражения и злобы?

Гонов: Ишь ты, загнул. Ты что, поп что ли?

Больной: Нет, я учитель.

Гонов: Учитель! Вот и учи пацанов, а меня учить не надо, я ученый.

Стасов: А вы, прошу прощения, где преподаете?

Больной: В разных местах.

Стасов: Ну-ну. То-то я вижу, мне ваше лицо знакомо. Вы у Виктор Палыча, в академии госслужащих, семинары не вели?

Больной: Нет.

Варрава: А в консерватории философию не читали?

Больной: Нет.

Стасов: Но ваше лицо мне определенно знакомо… Где же я мог вас видеть?

Гонов: Слышь, учитель, как там тебя, вот ты мне ответь, разъясни мне такую теорему: почему в этой занюханной жизни все рвут друг друга, как волки в падлу, в глотку вцепится готовы, почему для человека нет лучше кайфа, чем другого кинуть, обобрать, на счетчик поставить…

Учитель: Неправда.

Стасов: Почему «неправда?» Это-то он как раз верно излагает, хоть и довольно оригинально.

Учитель: Неправда. Вы сами не верите в то, что говорите.

Стасов: Да уж, конечно. Вот вам история из жизни. Товарищ у меня был, еще с института. Вместе в райкоме работали, в исполкоме. Потом весь этот бардак начался – я в мэрию, а он в бизнес. Долго не встречались, так, перезванивались иногда. С год назад появляется – «Роллекс», «Мерседес» ... Обнялись, выпили за встречу. Он и говорит: «Что ты, Гриша, сидишь без толку в этих коридорах власти? С твоим опытом давно уже нужно свое дело иметь, и не одно. Здоровье есть, связи есть, чего еще надо?» Я отвечаю: «Поздно мне уже, Валера, жизнь свою менять. Был конь, да изъездился. Да и где на собственное дело денег взять, тебе ж мое богатство известно – две дочки да четверо внуков».

Он: «Ладно, не прибедняйся. Твой капитал – твои мозги, положение, связи. А деньги что, деньги – навоз, сегодня нет, а завтра – воз. Деньги будут. Иди ко мне консультантом, есть у меня мыслишка одна, посоветуемся». Короче, пробил я для нашей с ним совместной фирмы землеотвод под оптовый рынок. Все согласовал: СЭС, пожарники, экология … Кредит под льготный процент. Думаю – выйду на пенсию – вот и задел на старость… За три месяца площадку заасфальтировали, киоски поставили, забор, охрана. Место удобное, народ на аренду чуть не в очередь – ну все, думаю, сейчас деньги валом повалят. А тут недели три назад звонит: «Ты на месте? Деньги за консультацию завезу и премию к отпуску».

Приезжает: веселый, одеколоном от него французским так и разит… обнялись, достал он из портфеля конверт. «Пересчитай, – говорит. – Чаще счет – крепче дружба». Я считаю. «Ну, все как договаривались?» – спрашивает. «Да, – отвечаю, – Спасибо». Тут дверь нараспашку, врываются шестеро мордоворотов, седьмой с видеокамерой: «Не двигаться», – орут, – «РУБОП». Понятые, подойдите к столу». Меченные деньги пересчитали, на камеру все засняли, мне руки за спину и в управление. Зачитали заявление друга моего институтского, товарища по партии, о том, что вымогал с него взятку за отвод земли. Пытаюсь объяснить – в глаза смеются: «Стыдно так глупо врать, а еще пожилой человек, ай-я-яй». Потом работать на них предложили, очень их интересовали материалы на мэра, на вице-мэров. Еще бы – выборы на носу, любое лыко в строку. Отказался, зло меня взяло, как каменный сидел, ничего не подписал. «Ладно, – говорят, – иди, подумай» – и в камеру, к бомжам, к жуликам, прямо как был – в костюмчике, в галстуке. Старшая дочка приходила, передачу принесла, жена-то сразу слегла, не встает, так вот – во всех газетах на всех каналах интервью: «Доблестный РУБОП раскрыл группу чиновников-взяточников! Торжество закона!» А Валерий Сергеевич, честный гражданин, жертва вымогателя, уехал нервы лечить в Швейцарию. Фирма-то на него на одного оформлена, чиновникам бизнесам заниматься запрещено.

Дверь в реанимационную. Солдат, сидя на стуле, открывает консервным ножом банки, режет колбасу, сыр. Санитарка Клава раскладывает еду по тарелкам.

Солдат: Как не тяжело? Конечно, тяжело. Особенно первый год. Ну, прямо…(осекается). А вообще-то ничего особенного. Служба есть служба.

Клава (согласно): Верно, верно, все ж таки армия, дисциплина. А то вон как балуется молодежь – танцы да пьянки, пьянки да танцы. Нет, в армии спокойнее, только бы не в Чечню…

Солдат вздыхает, энергично работая консервным ножом.

Появляется Вера, отряхивает снег с волос.

Вера: О, да я смотрю, у вас работа кипит!

Клава: Праздник ведь! Что ж, мы, не люди?

Вера: Люди, люди, я ж только «за». Все тихо?

Клава: Слава Богу.

Вера: Пойду, посмотрю. Ох, и метель метет, одним словом – новогодняя.

Клава: Старый год заметает, Новому путь расчищает.

Вера, усмехнувшись, скрывается.

В коридоре слышен шум. Возбужденные голоса: «Нет, нельзя! Это реанимационное отделение, сюда нельзя!»

Появляется высокая молодая женщина с красивым, надменным лицом, одетая в длинную норковую шубу и высокие сапоги на шпильке. На полшага сзади здоровенный мордоворот с большими пластиковыми пакетами в обеих руках. Следом семенит санитар из приёмного покоя.

Санитар: Женщина, женщина, сюда нельзя! Да ещё в одежде!

Женщина: Что ж мне, голой идти?

Санитар: Нельзя голой! Вообще нельзя!

Детина с пакетом молча отодвигает его плечом. Появляется Ольга Михайловна.

Врач: В чем дело?

Санитар: Ольга Михайловна, я говорил «нельзя», а они идут, прямо напролом!

Женщина (врачу): Вы кто?

Врач: Я заведующая кардио-реанимационным отделением Воробьева Ольга Михайловна. А вы кто?

Женщина: Я – жена Дмитрия Гонова. Вы можете его пригласить?

Врач: Как «пригласить»? Он не может ходить, он в реанимации.

Женщина: Глупости. Он здоров, как бык, я это прекрасно знаю. Хорошо, я сама пройду.

Делает шаг к двери. Ольга Михайловна решительно загораживает ей дорогу.

Врач: Сюда нельзя. Я повторяю, это реанимационное отделение, посторонним вход воспрещен!

Женщина: Интересные дела! Какие «посторонние»? Я – жена Дмитрия Гонова!

Врач: Все равно, нельзя!

Женщина: Что это у вас, за что ни возьмись, ничего «нельзя». Сколько?

Врач: Что «сколько»?

Женщина: Сколько нужно, чтобы стало «можно»? Сто баксов? Двести?

Ольга Михайловна внимательно глядит на нее.

Врач: Пожалуйста, покиньте отделение.

Женщина: Что?

Врач: Пожалуйста.

Женщина: Витя, реши проблему.

Охранник что-то тихо говорит ей на ухо, кивком указав на сидящего солдата.

Женщина (обворожительно): Ах, простите меня, ради Бога! Вы же понимаете, я так волнуюсь за мужа! Доктор, что с ним? Скажите всю правду, пусть даже самую страшную!

Врач: У вашего мужа инфаркт миокарда. Сейчас он спит, и его ни в коем случае нельзя беспокоить.

Женщина: Инфаркт?! У него? Этого еще не хватало! Доктор, вы уверены?

Врач: Абсолютно.

Женщина: О, господи! Скажите мне правду, нужно готовиться к самому страшному? Только правду! У меня у самой медицинское образование.

Врач: Ну что же так сразу. Состояние стабильное, будем лечить.

Женщина: Только правду! Доктор, а он может расписываться?

Ольга Михайловна молча глядит на нее.

Женщина: Хорошо, хорошо, я ухожу. А когда можно будет с ним поговорить? Я дня че-рез два-три позвоню, можно?

Врач: Можно.

Женщина: Так я позвоню. С наступающим Вас!

Врач: Спасибо, вас так же.

Женщина: Вы передайте Диме, что я приходила, ладно?

Врач: Хорошо, передам.

Женщина: Тут кое-что из еды. Сок, немного вина, коньяк.

Врач: Ему сейчас ничего нельзя. Позже.

Женщина: Ну так себе возьмите. Витя, передай.

Санитарка Клава тянется к пакетам, но, заметив взгляд Ольги Михайловны, замирает на месте.

Врач: Спасибо, не надо. До свидания.

Женщина: До свидания..

Растерянно оглядевшись, уходит. Охранник с пакетами топает за ней.

Врач (санитару): Василий Кузьмич, вы повнимательней, пожалуйста. А то прутся пря-мо в отделение все кому не лень.

Санитар: Ольга Михайловна, да я что? Я ничего! Они вошли – и мимо меня. Вы же видели, какой бегемот?!

Врач: Ладно, просто прошу повнимательней.

Уходит в ординаторскую.

Клава (мечтательно): Ой, сколько там всякой вкусноты было! Ананас, рыбка копченая, еще чего-то…

Солдат: А этот, с ней который был, морда бандитская. Я таких богато побачил. Ему человека пришить – раз плюнуть.

Клава: Да ну, чего поди?

Солдат: Точно.

Клава: Ну, слава тебе, господи, пронесло. Эта ж надо, в больнице такие страсти. Скорей бы это дежурство проклятущее закончилось…

В палате Вера обходит лежащих больных, проверяет мониторы, капельницы.

Стасов: Сестра, попить принесите, пожалуйста.

Вера: Сейчас, сейчас (наливает воды из кувшина, подает).

Вера: Как себя чувствуете? Болей нет?

Стасов: Вроде лучше, спасибо.

Вера: Никому больше ничего не надо?

Гонов: Одеяло подоткнуть. Дует…

Вера подходит к его кровати, наклоняется и укутывает ноги больного.

Гонов: Слышь, сестренка… Развяжи. Что я лежу, как цыпленок табака.

Вера нерешительно смотрит на него.

Гонов: Развяжи, развяжи. Дурить не буду, обещаю.

Вера, вздохнув, развязывает. Гонов с наслаждением потягивается.

Вера: Глядите, вы обещали.

Гонов: Не дрейфь, сестренка, за базар отвечу!

Вера оглядывает палату и уходит за ширму к телефону.

Вера: Алло, это я… Ну, что, все собрались? И Нинка пришла? Ну, конечно, как же без нее… Гляди, если опять напьешься – ты меня знаешь… Ладно, может еще позвоню попозже, пока!

Кладет трубку.

Палата, негромко гудит холодильник.

Гонов: Слышь, учитель. Не спишь?

Учитель: Не сплю.

Гонов: Обидно. Единственный праздник люблю – Новый год, и тут такая хрень! Веришь – второй раз в жизни в больницу попадаю. Года три назад на нож нарвался, знатно меня порезали, думал – хана. Обошлось, зажило как на собаке. Хирург хороший попался. Евгений Львович Минкин. Еврей, а мужик нормальный. Мы с ним даже потом водочки за мою счастливую звезду махнули. В двух сантиметрах от сердца нож прошел, в сантиметре от печени… «Ты – он мне говорит, – Дима, наверно в детстве говно ел, уж больно ты счастливый. Шесть дырок, а ни один важный орган не задет!». Да уж точно, счастья в жизни нахлебался… Сколько себя помню – бил меня батя-покойник смертным боем. Ох, бил. Меня и мать. Она все время беременная ходила, с пузом, так он норовил все по пузу, по пузу, по животу… Как будто не от него пузо-то. Мать измордует, меня, как щенка, об стенку – трах, душу отведет, водочку выпьет – и спать. Мамаша по полу ползает, стонет тихонечко, чтоб кормильца не разбудить, вилки-тарелки с полу собирает. Сколько раз скидывала – не сосчитать. Живых только двое и осталось: я да сестра. А как мне четырнадцать стукнуло – все, думаю, хватит. Я пацан был худой, жилистый, руки длинные. Потихоньку боксом занимался в «Динамо». Босиком, трикошка рваная – бичара малолетний. Но не гнали, я цепкий был, удар держал – мне после батиных гостинцев все это были семечки. Пахал на тренировках до зеленых кругов, до рвоты. Через полгода на первенстве города первое место – четыре боя, четыре победы. Чисто! А тут прихожу домой со двора, голодный, грязный. Мать опять в больнице была, с выкидышем, Люська у тетки. Смотрю – батя посреди комнаты стоит, уже пьяный, глаза бешеные, а в руках мой диплом за первое место. И как нашел, зараза, я ж его в книжках прятал. «Ага, – говорит – явился, выблядок! Боксер, значит?» – и диплом мой в клочки, в клочки. А потом кулачищами своими размахнулся и ко мне. Я и ударил-то только один раз. Он с ног, виском об стол и все… Следователь сказал, что умер сразу. Ну, меня в спецшколу, с углубленным изучением отдельных предметов. В шестнадцать – на малолетку, в восемнадцать – на общий режим. Три месяца оставалось – пришли на зону беспредельщики. Законов не уважают, понятий не признают. Слово за слово – кинулись на меня двое, один с пикой… первому челюсть расхлестал, а второму – с пикой – обе руки сломал и все пальцы каблуком раздавил. Дали еще три года. Но сидел легко, уважали. С авторитетными людьми познакомился. Освободился – встретили, помогли, к делу определили. Женился, квартиру купил, мебель. Крышевал, доил коммерсантов, не без этого, но по справедливости, веришь – сами приходили, под меня просились. Тут мой дружок, кирюха закадычный, освободился. Я его встретил, все чин-чинарем, у себя поселил, в бригаду взял. Месяц проходит, другой, третий. Замечаю: что-то денег стало меньше. Спрашиваю: «Чё за дела? – говорит, коммерсанты стонут, экономическая ситуация, говорят, тяжелая… Ладно, жду еще месяц. Потом справки навел – брешет мой корешок. Денежки ему исправно несут, только до меня они хрен доходят. Ладно. Вечером сидим на кухне, жена картошку чистит, мы выпиваем. И такое меня зло взяло. Схватил его за грудки: «Что ж ты, сука, крысятничаешь? Где деньги?». А он финку выхватил и мне в грудь. А сзади женушка законная нож в спину – раз, другой, третий… Они., оказывается, давно уже промеж себя спелись, денежки на светлое будущее копили, чтобы, значит, пожить им всласть – то есть без меня. Всего истыкали, думали – убили. В ковер закатали – и на балкон. Очнулся – холодно, конец февраля, весь в крови, кое-как из задубелого ковра вылез и вниз, со второго этажа. Хорошо, сугроб подвернулся… отполз на угол – там меня менты подобрали и в хирургию к Евгению Львовичу. Вот такая, брат учитель, картинка из американской жизни.

Учитель: И чем же все закончилось?

Гонов: В смысле с женой и хахалем?

Учитель: Да.

Гонов: Ну, там полный цирк приключился! Как увидели они, что меня нет, живой я, то есть, сели это дело за бутылочкой обмозговать. Тут она ему в водку клофелина и сыпанула. Он почувствовал, что все, отрубается, за финку и прямо в сердце ей. Так их, голубков, потом и нашли, рядышком. Бог не фраер.

Учитель: А если бы по-другому случилось? Стал бы мстить?

Гонов: Ясное дело! А что, в жопу целовать, что ли?

Учитель: Убил бы?

Гонов (в раздумье): Не знаю. По горячке может и завалил бы, а по размышлению… Не знаю, взял бы грех на душу или нет. Убить бы, наверное, не убил, но душу бы отвел.Слушай, учитель, а что это я все тебе рассказываю, а ты слушаешь и молчишь?

Учитель: Это ты не мне, это ты себе рассказываешь. Ишь, как душа-то у тебя изболелась.

Гонов: Ты мою душу не тронь!

Учитель: Я и не трогаю.

Ординаторская. На столе скромная закуска, конфеты, бутылка шампанского. За столом Ольга Михайловна, Ассистент, Вера, Клава, Солдат.

Ассистент (встает со стаканом): Дорогие друзья, позвольте мне сказать несколько слов в адрес уходящего года. Этот год был нелегким. Но, положа руку на сердце, много ли мы помним легких и беззаботных годов? Лично я – ни одного, во всяком случае, в обозримом прошлом. Да, этот год был нелегким. Но мы были счастливы в этом году, кто-то больше, кто-то меньше, кто-то чаще, кто-то реже, но все равно, хорошего было больше, чем плохо-го, так проводим же этот уходящий год и скажем ему «до свидания»!

Все чокаются гранеными стаканами с шампанским. Вдруг Ольга Михайловна вскакивает из-за стола и, сдерживая рыдание, выбегает из ординаторской.

Вера: Ой, что случилось?

Ассистент: Сидите, сидите, я сейчас. Не волнуйтесь. Все в порядке!

Выходит следом. Ольга Михайловна стоит у приоткрытой двери в реанимационную и нервно курит.

Ассистент: Оля, что случилось? На тебе целый день лица нет!

Врач: Господи Боже мой, да за что мне все это…

Ассистент: Да объясни, что стряслось?

Врач: Олег… ну, ты его видел… мы с ним… я…

Ассистент: Да знаю, знаю, продолжай.

Врач: В общем, помнишь, у меня от Бориса осталась «девятка», не новая, но на ходу.

Ассистент: И что?

Врач: Так вот, Олег вчера на перекрестке врезался на ней в джип… «Мерседес-Геленваген».

Ассистент: И что, сильно помял?

Врач: Да нет, только бампер. А себе весь перед разбил… и капот, и фары..

Лежащий в палате Гонов поднимает голову и прислушивается.

Ассистент: Ну, что ж теперь, в петлю лезть? Сколько этот бампер может стоить?

Врач: Десять тысяч. Долларов….

Ассистент: Десять тысяч?!

Врач: И срок оплаты – два дня.

Ассистент: Да идут они… сама знаешь куда. Десять тысяч! Охренеть можно.

Врач: В общем, они забрали у Олега все документы, приехали ко мне домой, забрали документы на квартиру …

Ассистент: Ничего себе!

Врач: Олег мне звонил, он в истерике, плачет, там настоящие бандиты, сказали: в два дня деньги не отдашь – измордуем и из квартиры выбросим.

Ассистент: Да ну, не посмеют. Надо в милицию обратиться.

Врач: Я пыталась.

Ассистент: И что?

Врач: Даже заявление не взяли. Сказали: «разбирайтесь сами». Господи, Дима, я так его люблю, я никого так не любила! Это мой последний, это лучик света в моей жизни! Он же еще совсем мальчик, я так боюсь за него, я на все готова, только бы с ним ничего не случилось! (плачет).

Ассистент (поглаживая Ольгу Михайловну): Все, все, успокойся, утро вечера мудренее. Завтра придумаем что-нибудь. Пойдем, Новый год скоро.

Врач: Что придумаем? Что тут можно придумать?! (вытирает слезы и идет следом за ним).

Гонов задумчиво провожает их взглядом, потом сует руку под подушку и достает сотовый телефон. Набирает номер.

Гонов: Алло, Быча? Это Димас. Здорово, и тебя с наступающим… Да ничё… Слышь, братан, что там за дела с твоим “Мерсом”? Полная фигня? А на сколько вы лоха развели? На пять штук? Понятно… Слышь, спусти его с крюка, человек за него хороший попросил… Какая разница, кто? Я отвечаю, понял? Ну, лады. Давай, гуляй дальше. Все, не прощаюсь.

Выключает телефон и задумчиво глядит в полутьму палаты. Слышно сонное дыхание Стасова и Варравы. Гонов поворачивает голову и встречается взглядом с Учителем.

Гонов: Вот такие дела, братан! Видишь, как оно все непросто?!

Начинается бой часов, часы бьют двенадцать раз. Издалека доносится музыка, возгла-ы «Ура» и «С Новым годом». Медленно гаснет свет.

Действие II.

Утро. В палате светло. За окном крупными хлопьями идет снег. Вера стоит у постели Варравы. Ольга Михайловна рядом с ней, меряет давление. Клава протирает пол.

Врач: Ну, что ж, все прекрасно. Ритм полностью восстановился. Сейчас кардиограммку запишем и убедимся окончательно.

Варрава: Доктор, а если все нормально, я смогу домой уйти?

Врач: Ну зачем же так спешить? У вас был сильнейший приступ мерцательной аритмии, трепетание предсердий, это очень грозное заболевание.

Варрава: Ольга Михайловна, голубушка, я вам свято клянусь, буду вести себя как ангел, выполнять все, что вы скажите, вставать только в туалет, и то через раз.

Врач: Так зачем же вам тогда домой? Здесь же вы под постоянным наблюдением, если что-нибудь не так – медики рядом. А дома кто за вами будет следить?

Варрава: Да у меня родная сестра кардиолог, зав. отделением в Железнодорожной больнице! Лобова Ирина Cеменовна, может, знаете?

Врач: Ирина Семеновна? Прекрасно знаю. Так это ваша сестра? Что же это она за вами не следит?

Варрава: Да она следит, следит, ругается. Это просто я такой недисциплинированный пациент… был. Сейчас – все! Буду выполнять все медицинские предписания – слово джентельмена!

Врач: Ой, не знаю… Ну посмотрим, что нам ЭКГ покажет.

Варрава: Спасибо, огромное спасибо!

Врач: Да пока еще не за что.

Ольга Михайловна выходит из палаты. На стуле перед ней сладко спит Солдат. Его ноги уложены на придвинутый табурет и заботливо укутаны байковым одеялом. К врачу подходит уже одетый в дубленку Дмитрий Ильич.

Ассистент: Ольга Михайловна, ну я пошел? Мне еще сегодня вечером на скорой дежурить.

Врач: Идите, Дмитрий Ильич, идите. С Новым годом вас, и большое спасибо.

Ассистент: За что?

Врач: За все.

Ассистент: Ольга Михайловна, я постараюсь что-нибудь разузнать насчет денег.

Врач: Спасибо, не стоит.

Ассистент: Точно?

Врач: Абсолютно точно. Не волнуйтесь, отдыхайте, и четвертого числа жду вас на дежурство.

Ассистент: До свидания! (уходит).

Палата. Гонов, Стасов и Учитель лежат на койках и смотрят, как одевается Варрава. Санитарка держит на растопыренных руках его смокинг. Варрава поправляет бабочку, влазит руками в рукава.

Варрава (Клаве): Спасибо, голубушка! (поворачивается к молчаливо глядящим на него соседям) – Ну-с, господа, желаю вам всего самого хорошего! Прежде всего, преодолеть хворь, от всей души желаю! Только в такой ситуации понимаешь, что главная и единственная ценность в этой жизни – здоровье. Желаю вам в наступившем Новом году здоровья, и надеюсь встретиться с вами в другой, нормальной обстановке! До свидания!

Стасов: До свидания, счастливый вы человек! Даст Бог, и мы отсюда уйдем на своих ногах… кто куда.

Учитель: Всего вам доброго! Говорят, как встретишь Новый год, так и его проведешь. Но пусть для вас это правило не сработает. Желаю вам больше на больничную койку не попадать! До свиданья!

Пауза. Все глядят на Гонова.

Гонов: Ладно, композитор, иди. Не серчай, если что не так, будь здоров, не кашляй. Не прощаюсь.

Варрава: До свиданья, друзья мои!

Уходит. Все глядят ему вслед.

Стасов: Вот и трое нас осталось. Бог троицу любит.

Учитель (усмехнувшись): Это точно.

Входит Вера. Ставит всем троим капельницы. Слышны реплики: «Кулачком поработайте… Осторожно, сейчас уколю… Ну что, не мешает?»

Стасов: Спасибо, Верочка, все прекрасно, у вас…

Медсестра: Золотые руки, вы уже говорили.

Подходит к Гонову, поправляет ему подушку.

Медсестра: Все нормально?

Гонов: Нормально, спасибо.

Звонит телефон. Вера уходит за ширму, снимает трубку.

Медсестра: Алло! Доброе утро... Да, можно, сейчас приглашу… Ольга Михайловна, вас к телефону! (выходит из палаты. Ей навстречу спешит Ольга Михайловна. Хватает трубку).

Врач: Олег, ты! Что с тобой? Как дела?

Судорожно сжав трубку, вслушивается в невнятное бормотание.

Врач: Слава тебе Господи, счастье-то какое! Какой же ты у меня молодец! Значит, всего пять тысяч и в течение месяца? Да, конечно, конечно. Обязательно найдем… Обязательно найду… Мне уже две тысячи пообещали! Спасибо тебе, родной мой, спасибо, что позвонил! Я тебя тоже люблю!

Кладет трубку, смотрит в пространство сияющими глазами, потом облегченно переводит дух и возвращается в палату.

Врач: Доброе утро! Ну, как себя чувствуем?

Стасов: Спасибо, Ольга Михайловна, сегодня уже полегче.

Врач: Ни у кого жалоб нет?

Стасов: Все нормально, спасибо!

Врач: Хорошо, я с обходом попозже зайду!

Счастливо улыбаясь, выходит из палаты. Пауза.

Гонов: Ну, тварь поганая!

Стасов: Да ты что?! Она же тебя с того света вытащила!

Гонов: Да я не о ней…

Стасов: А о ком?

Гонов: Много будешь знать, хуже будет спать… (поворачивается к Учителю): Что скажешь, добрая душа? Как тебе эта «вечная история, банк Империал»? Молчишь?

Учитель: А что тут сказать? Поганое дело, поганое.

Стасов: О чем это вы?

Гонов: Ни о чем. Ладно, он у меня попляшет, замочу крысеныша, прямо щас братве позвоню…

Учитель: А толку?

Гонов: Не понял?

Учитель: А что толку? Думаешь, она сама ни о чем не догадывается? Думаешь, не видит, не понимает, кто он такой? Просто любит, а значит, все прощает.

Гонов: Какая же это любовь, если он ее, дешевка, на бабки кидает?

Учитель: Вот такая вот любовь.

Гонов: Ну, не знаю…

Учитель: То-то и оно. Прекрасные, добрые женщины любят полных подонков, тащат их, надрываются, и – счастливы. И ничего с этим не поделать, и ничего не изменить. А вмешаться в чужую жизнь – все переломать можно, как слон в посудной лавке.

Гонов: Не знаю, не знаю…

Стасов: Не пойму, о чем это вы? Объясните мне лучше, отчего медсестрички эти так на нас, мужиков, действуют возбуждающе? Тут бы впору о душе подумать, а в голову всякая всякота лезет. Вроде и не мальчик уже, а поди ж ты!

Гонов (неохотно): Это точно. Это я еще в хирургии заметил, когда там припухал. А почему – объясню. Лежишь ты, словно лягушка на асфальте, как младенец беспомощный, а она склоняется над тобой тихо, как в любви, чистенькая, вся в белом, опять же титьки прямо из халата рвутся… вот и тянешься к ней всей душой, думаешь, она особенная! Ни хрена, такая же, как все.

Учитель: Так хорошо начал, и так банально закончил.

Гонов: Именно, именно банально. Хорошее слово. За мной в хирургии одна ухаживала, ангел кротости в белом халате. С ложечки кормила, пылинки сдувала, ну и вообще. Все, думаю, нашел свою судьбу. Женился. Оглянуться не успел – превратился мой ангел в конченую стерву. Пробу негде ставить. На уме только тряпки, побрякушки, деньги, деньги, деньги… Единственно – дочку мне родила, за то и держу.

Стасов: Ну, не все ж такие.

Гонов: Ясен перец, не все, вот только мне все больше именно такие попадаются.

Учитель: Расскажу я вам одну историю. Можно сказать – быль. Жил на свете один человек. Жил как все – не бедно, не богато, не весело, не грустно, не по добру, не по злу, я ж говорю – как все. И вот так ему однажды жизнь такая надоела, что впервые упал он на колени и взмолился: «Господи, измени мою жизнь! Сделай хоть что-нибудь, сил моих не осталось!» И только он произнес эти слова, как появляется перед ним…

Стасов: Бог?!

Учитель: Ну, зачем уж сразу Бог… Появляется перед ним человек. По виду простой и одет просто, вот только глаза у него синие-синие, и глядит он ими зорко – прямо в душу заглядывает. Испугался наш герой, но виду не показывает, ждет, что дальше будет. А человек помолчал немного, да и спрашивает: «Жизнь свою, значит, изменить хочешь?» «Хочу, – отвечает. – Хорошо, – кивает человек. – Я сейчас буду предлагать, а ты выбирай. Хочешь стать богатым? Но учти, тебе придется отвечать за огромное количество людей, которые от тебя зависят, кормить их, поить, с утра до вечера решать всевозможные проблемы, следить за курсом валют, котировками акций, ходить везде только с телохранителями, ездить в пуленепробиваемом автомобиле, забыть телефоны всех старых друзей и привыкнуть к тому, что всем, всем без исключения нужно от тебя только одно – деньги, хотя не всякий в этом признается. Будут и такие, которым денег вроде бы и не надо – но на них-то самые большие расходы. Дороже всего приходится платить за бескорыстную любовь. Хочешь такой жизни?» «Нет, такой жизни мне не надо!» – отвечает. «Хочешь быть красивым? Таким красивым, что, глядя на тебя, будет замирать сердце даже у того, у кого сердца сроду не было? Хочешь, чтобы толпы влюбленных женщин ночевали у дверей твоего дома, чтобы они рвали на части твою одежду и хранили эти лоскутки как драгоценность? Но знай, что каждое утро, подойдя к зеркалу, ты будешь с ужасом и тоской глядеть на себя, ища пока еще еле заметные морщинки, ниточки седины, пятнышки, пупырышки, одутловатости… Женщины, которые вереницей будут проходить через твою жизнь, с каждым днем будут радовать тебя все меньше и меньше, и, наконец, опротивят раз и навсегда, и ты запрешься в своем пустом доме, один на один с ненавистным зеркалом…» – «И такой судьбы мне не надо!». «Хочешь быть артистом, писателем, музыкантом? Хочешь, чтобы тебе рукоплескали залы и стадионы, чтобы груды цветов сладко хрустели под твоими ногами, чтобы тебя носили на руках и имя твое не сходило с первых страниц и обложек? Но будь готов к тяжкому труду, беспрерывной чехарде репетиций, спектаклей, теле– и киносъемок, к вечному страху перед чистым белым листом бумаги или холстом на подрамнике, на который ты должен выплеснуть свою душу, к вечной неуверенности к себе, к вечной неудовлетворенности, к письмам поклонников, маньяков, идиотов, к тому, что за булкой хлеба ты будешь ходить как пижон – в темных очках и с поднятым воротником, прячась от любопытных взглядов зевак…» «Упаси Боже от такого!» – перекрестился наш герой и вздохнул. «Так что же ты хочешь, в конце концов?» «Слушай, если можно, оставь все, как было…».

Пауза

Гонов: Ну, и в чем фишка?

Стасов: Да, в чем суть?

Учитель: Не ясно?

Стасов: Не совсем.

Гонов: Я, похоже, врубился. Это типа того, что у каждого своя жизнь, и нефиг пытаться переделать ее под кого-то – так?

Учитель: Что ж, в общем-то верно.

Стасов: Нет, я не согласен. Нас ведь учили: «Человек сам кузнец своего счастья». Так или нет?

Гонов: Ну и куй… Куец нашелся. Много ты наковал к пенсии?

Стасов: Да уж побольше, чем ты.

Гонов: Ой-ой-ой… Сам-то веришь?

Учитель: Вот только ссориться не надо, тем более что история еще не закончилась. На следующий день – а было воскресенье – наш герой пошел гулять на набережную. Гулял, дышал воздухом – вдруг услышал крики. Глядит – девушка тонет, а рядом никого. Он кинулся в воду, вытащил ее, в свой плащ завернул, отогрел. Спас, одним словом. Познакомились, подружились… через полгода свадьбу сыграли. Папа у невесты большим боссом оказался, взял зятя в свою фирму, через год ввел в совет директоров. Родились у них девчонки-близняшки и пацан – вылитый дед. Так тот от чувств подарил им дом на Рублевском шоссе. Такая вот история.

Стасов: Какая же это быль?

Учитель: Быль и есть.

Стасов: И с кем это было?

Учитель: Какая разница? Было.

Стасов: Глупая история. Такого не бывает и быть не может.

Гонов: Погоди, не сепети. Слышь, учитель, а мулька, как я понял, в том, что нехрен лапки раньше времени складывать, а нужно барахтаться до последнего, а там как Бог решит – так?

Стасов: Ерунда. Чушь на постном масле.

Входит Вера с лотком, накрытом марлей.

Вера: Что это вы, мои милые, развоевались? Вам волноваться строжайше запрещено. Сейчас укольчики вам сделаю успокоительные, и – спать. Ольга Михайловна перед уходом к вам заглянет, а мне домой пора.

Делает уколы одному за другим.

Стасов: Спасибо вам, Верочка, спасибо, счастливо отдохнуть.

Гонов: Ладно, подруга, пока. Гляди, сильно не пей. Выпей, конечно, но в меру.

Вера: Да какое там «пить»... Завтра опять на дежурство. Ладно, увидимся. До свидания!

Стасов: До свидания!

Учитель: Прощайте.

Вера уходит. Больные глядят ей вслед.

Гонов: Что-то на душе погано. Ой, погано. Отчего – не пойму (Закрывает глаза.)

К двери подходит человек в белом халате, колпаке. Лицо его закрыто марлевой повязкой. Он весело хмыкает, поглядев на спящего солдата, и, бесшумно растворив дверь, входит в палату. Оглядывается. Подходит к кровати Гонова.

Человек в белом: Гонов?

Гонов (полусонно): Да.

Человек в белом: Дмитрий Иванович?

Гонов: Ну?

Человек в белом достает из кармана шприц и впрыскивает что-то прямо в трубку капельницы Гонова.

Гонов: Эй, ты что это? Ты кто? Где Ольга Михайловна?

Человек в белом наклоняется к лицу больного.

Человек в белом: Димас, тебе привет от Коли-Китайца…

Гонов (хрипит): Сука… Выгибается всем телом и замирает, широко раскинув руку.

Человек в белом задумчиво глядит на него.

Стасов: Что вы делаете?! Что вы наделали?! Эй, кто-нибудь, сюда, помогите!

Человек в белом в два скользящих шага оказывается у постели Стасова. В руках у него пистолет с глушителем.

Человек в белом: Тихо, дед! Замочу! Ты тут ни при чем, понял? Ничего личного, работа такая. Всем лежать тихо, я уже ухожу.

Стасов: Эй, солдат!

Человек в белом коротко бьет Стасова по голове рукояткой пистолета. Тот хрипит, дергается и замирает, раскинув руки.

Человек в белом (огорченно): Вот старый хрен… (внимательно глядит на Учителя): Ну, что, тоже герой?

Учитель (глядя ему прямо в глаза): Значит, смертного греха не боишься?

Человек в белом: Ты знаешь, не боюсь. Я вообще мало чего боюсь, работа такая.

Учитель: Это не работа, это скотство.

Человек в белом: Как поглядеть. Мне нравится… да и платят неплохо.

Учитель: А ты ведь умрешь скоро… Совсем скоро.

Человек в белом: Все умрем. Ну, так как, кричать будешь? Нет? Ладно, я пошел.

Исчезает.

Учитель глядит прямо перед собой. По лицу его текут слезы.

Учитель: Господи! Все опять! Все так же! Злоба и смерть, смерть и злоба! Как мало любви, горсточка любви в океане ненависти! Да минует меня чаша сия! Отец! Отец! Зачем ты меня оставил?!

Вытягивается, широко раскидывает руки и замирает. Извилистая кривая на мониторе над его головой превращается в прямую линию. Раздается противный писк. Вбегает санитарка Клава.

Клава: Ой, батюшки! Да что же это такое! Ольга Михайловна! Ольга Михайловна, сюда, скорее сюда! (убегает)

Головная часть кроватей медленно приподнимается, превращая их в три распятия. Нарастающе звучит орган.

Занавес.