Любовь Чарли

Действующие лица:

• Любовь Петровна Орлова – Народная артистка СССР, Лауреат Госпремий, герой Соц. Труда, орденоносец, женщина без возраста
• Руфина Наумовна Соболевская – молодящаяся дама лет 65, одетая эксцентрично, но мило, экономка и компаньонка в доме
• Орловой, курит папиросы
• Вера Лапина – эффектная брюнетка лет 22, начинающая, но весьма энергичная журналистка.

Действие происходит в загородном доме Орловой.

Время действия – начало 70-х.

Сцена изображает большую гостиную в доме Орловой. Слева дверь на веранду, посредине низкие мягкие кресла, около них столик с вазой, полной фруктов. На стенах множество фотографий и рисунков в разнообразных рамочках. В центре огромный портрет Любови Петровны – увеличенная фотография в роли Марион Диксон из кинофильма «Цирк». Справа за портьерой вполоборота к зрителям большое трюмо с трёхстворчатым зеркалом и массой коробочек, баночек и флакончиков. Справа от трюмо рояль. В комнате никого нет. Вдруг из-за кулис слышится: «Я вся горю, не пойму от чего… Сердце, а как же мне быть…». На сцене появляется Соболевская. Она в жакете, невероятной шляпке с пером и вуалеткой, и черных, кружевных перчатках. На носу очки, в руках зонтик и большая хозяйственная сумка.

Соболевская (поёт): «Как же мне быть…» Как же мне быть? Как быть? Любовь Петровна! Любовь Петровна! Вы меня слышите?

Орлова: Слышу, Руфина Наумовна, что случилось?

Соболевская: Я иду в магазин, покупать мясо для котлэт, мне обещали оставить какое-то особенное мясо для котлэт. Вам что-нибудь нужно в магазине?

Орлова: Спасибо, наверное, ничего. Григорий Васильевич должен вернуться к вечеру, он всегда привозит целую гору всякой всячины.

Соболевская: Григорий Васильевич телефонировал, что он задержится. У него какое-то внеочередное совещание или что-то ещё. В общем, будет поздно, просил к ужину не ждать.

Орлова: Очень жаль.

Соболевская: Знаете что, Любовь Петровна, я куплю вам свежей земляники. Хотите земляники со сливками? Мне одна местная дама, жена сторожа, обещала свежей земляники.

Орлова: Спасибо, Руфина Наумовна, земляника – это было бы прекрасно.

Соболевская: Ну, так я пошла. (оглядывает себя в зеркало с видимым удовольствием) До свидания.

Орлова: До свидания.

Соболевская уходит. За кулисами слышан радостный собачий лай. Лай стихает, и почти сразу же раздаётся снова. Слышится шум подъехавшего автомобиля. Собака лает как на чужого, но тут же смолкает. Из двери появляется Вера. Озираясь, входит в комнату. На ней элегантный ярко-жёлтый костюм, в руках дорогой портфель-«дипломат». Нерешительно останавливается посреди комнаты. Из-за портьеры появляется Орлова. На ней длинный, до пола, стянутый в поясе халатик, волосы собраны на затылке в пучок. Лицо невыразительное, без грима – в общем, лицо пожилой и усталой женщины. Недоумённо глядит на Веру. Вера на неё.

Орлова: Извините, как Вы сюда попали? Вам кого?

Вера: Мне нужна народная артистка Любовь Петровна Орлова.

Орлова: Это я.

Вера: Вы?! (недоверчиво) А документы у вас какие-нибудь есть?

Орлова: Вот это новости! Да Вы-то кто такая, и что делаете в моём доме?

Вера (внимательно всматривается): Ой, простите, Любовь Петровна! Ну, вас просто не узнать! Я Вас совсем по-другому себе представляла!

Орлова: Кто Вы, девушка?

Вера: Любовь Петровна, я Лапина, Вера Лапина. Корреспондент журнала «Советское Кино». Вам Фёдор Иванович звонил?

Орлова: Звонил. Но ведь мы договаривались на четыре, а сейчас начало третьего.

Вера: Ой, Любовь Петровна, я извиняюсь, так получилось… Машину редакционную дали только с пол-второго до пяти. У главного совещание в Госкино. Не сердитесь, пожалуйста!

Орлова: Но можно ведь было хотя бы позвонить, предупредить. Вдруг бы меня не было дома?

Вера: А я Григория Васильевича видела, он в Доме Кино обедал. Сказал, что вы дома, и никуда не собираетесь.

Орлова: Не знаю, не знаю. У меня сейчас совершенно другие планы.

Вера: Любовь Петровна, дорогая, ну пожалуйста, ну не гоните меня! Вы же моё первое большое задание. Я в этом году университет кончила… сейчас в аспирантуре. Диссертацию готовлю: «Агиткино» первых пятилеток». Вот мне и поручили статью о Вас написать.

Орлова: И какую же статью?

Вера: Сейчас (открывает дипломат, роется в нём) Сейчас… Вот! (читает по бумажке) «Фенóмен Любови Орловой в Советском киноискусстве».

Орлова: «Фенóмен»… (усмехается) Ну, раз «фенóмен» – отказать нельзя. Но вы знаете, я в таком виде интервью давать не привыкла. Мы вот что сделаем – я пойду, приведу себя в порядок, а вы здесь посидите. А разговаривать мы прекрасно сможем, хорошо?

Вера: Ой, спасибо Вам, спасибо большое. А то, может, я просто подожду, пока вы переоденетесь?

Орлова: Нет, милая, в моём возрасте красота требует значительных усилий и времени.

Идёт за портьеру к трюмо, садится вполоборота к зрителям. Мы практически не видим её лица. Начинает накладывать на лицо краску.

Вера: Вот это точно! Я сама как за зеркало сяду – всё, меня нет. По тридцать, по сорок минут могу сидеть. Мои все в ярости, как тигры ходят, и папа, и Петя…

Орлова: Петя? Это ваш муж?

Вера: Да что Вы! Он у папы работает, в министерстве. Ходит, ходит, вздыхает, цветы носит… Да ну его! Надоел. Изображает из себя, а сам три года только как Дипломатическую Академию окончил. Подумаешь…

Орлова: Строго Вы с ним.

Вера: С ними иначе нельзя (вытаскивает из портфеля бумагу и авторучку, раскладывает перед собой. Читает первый из списка вопросов) Любовь Петровна, расскажите, пожалуйста, о своей семье, о своём детстве.

Орлова: Моё детство. Наверное это было лучшее время в моей жизни. Во всяком случае, самое беззаботное. Оно вспоминается, как один сплошной праздник – сочельник, Рождество, святки, Новый Год, Пасха, поездка на дачу, дачные спектакли, романы, прогулки у озера…

Вера: А кем был ваш отец?

Орлова: Отец? Мой отец был инженером, но всегда тянулся к искусству. Он был своим человеком во многих театрах и даже сам неплохо пел. У него был лирический баритон. Его долгие годы звали на сцену. Но не сложилось.

Вера: А мать?

Орлова: А мама была просто Мамой. Она воспитывала своих детей – меня и сестру, любила своего зачастую непутёвого мужа, вела дом…

Вера (пишет): Любовь Петровна Орлова родилась в скромной семье русских интеллигентов и с самого детства росла в атмосфере живого интереса к искусству. Так?

Орлова: В какой-то степени. Я думаю, на скромность особо нажимать не стоит. Орловы –старинная дворянская фамилия.

Вера: Как это?

Орлова: Так уж вышло. Правда, наша семья была не из самых богатых, скорее наоборот.

Вера: Интересно…

Орлова: Тут ничего особенно интересного нет. Зато, когда мне было семь лет, я написала письмо Толстому.

Вера: Толстому? Это который «Пётр Первый» написал?

Орлова: Нет, что Вы! Алёша был тогда ещё совсем молодым человеком. Я писала графу Льву Николаевичу.

Вера: Льву Толстому?! Так он же умер сто лет назад!

Орлова: Ну уж сто… Меньше шестидесяти.

Вера: И что он?

Орлова: Представьте, ответил! Даже прислал книжку с автографом: «Любочке. Лев Толстой». Я её до сих пор храню.

Вера: Ничего себе! А ещё кого-нибудь помните? Из великих?

Орлова: Я со многими интересными людьми была знакома. Мы с сестрой часто бывали в доме Фёдора Ивановича Шаляпина, дружили с его дочерьми.

Вера: Шаляпин? Это певец, да? Но ведь он же эмигрант?

Орлова: Ну, не всю жизнь он был эмигрантом. Он устраивал для детей изумительные домашние спектакли.

Вера: Любовь Петровна, а вы Ленина видели?

Орлова: Нет, Ленина я, к сожалению, не видела.

Вера: Жаль. Вот было бы здорово – «Народная артистка вспоминает о своих встречах с вождём мирового пролетариата…». Точно не видели?

Орлова: Точно.

Вера: Жаль. Ну ладно, нет так нет. А когда вы решили стать артисткой?

Орлова: Мама очень много занималась музыкой со мной и с сестрой. Я училась игре на фортепиано, готовилась к сольной карьере. К сожалению, а может, к счастью, судьба распорядилась по другому.

Вера: А что случилось-то?

Орлова: 1917 год… революция.

Вера: Ну и что? Наоборот – стало легче заниматься искусством, творчество освободилось от гнёта капитала, ведь так?

Орлова: Так, но это произошло не сразу. Было очень трудно, страшно, холодно и голодно. Нам с сестрой приходилось очень много и тяжело работать. Мы продавали молоко от своей коровы. По моему, её звали Марта. Таскали тяжёлые бидоны, в переполненных поездах возили в город, разносили по этажам. Руки замерзали как ледышки, рукавичек не было, дыхание не грело.

Свет гаснет. На задней стене загорается киноэкран. На нём фрагменты из немого фильма начала 20 века. Изображение сопровождает какой-то классический отрывок, исполняемый на разбитом фортепиано.

Вспыхивает свет. Орлова сидит, сгорбившись, опустив голову. Вера что-то пишет.

Вера: В трудные времена первых лет революции у Любовь Петровны родилось и окрепло желание стать артисткой.

Звонит телефон. На столике около трюмо их два. Один – современный аппарат из белой пластмассы, другой – старомодный, массивный монстр из чёрного эбонита. Звонит белый.

Орлова: Да, слушаю. Орлова у телефона.

В этот момент из двери на веранду появляется Соболевская. Ставит на пол хозяйственную кошелку и, выставив перед собой зонтик подкрадывается к Вере. Вера оборачивается и подскакивает от неожиданности.

Соболевская: Сидеть! Вы кто такая?

Вера: Я? Я журналист… Журналистка… Из «Советского Кино». Лапина моя фамилия. Приехала интервью у Любови Петровны брать… по заданию редакции.

Соболевская: А документы у вас какие-нибудь есть?

Вера: Есть, конечно, есть (роется в портфеле, достаёт удостоверение, протягивает)

Соболевская сдвинув на нос очки, сурово читает:

Соболевская: Лапина Вера Владиленовна… Редакция журнала «Советское Кино», корреспондент-стажёр». И что, поприличнее никого не нашлось?

Вера: Зачем вы так? У меня красный диплом, меня в аспирантуру без экзаменов взяли! Статью про Любовь Петровну писать поручили.

Орлова (в трубку): Да, хорошо. Ровно в семнадцать я буду готова. Жду. До свиданья. (кладёт трубку).

Соболевская: И что же это за статья будет?

Вера: «Фенóмен Любови Орловой в Советском киноискусстве».

Соболевская (машинально): Феномéн.

Вера (покровительственно усмехаясь): Нет, это раньше было «феномéн». А сейчас принято говорить «фенóмен».

Соболевская: Вот как? Ну уж нет, запомните, милочка – феномéн, феномéн, и ещё раз феномéн! А кто говорит «фенóмен», тот может идти в жопу!

Вера глядит на неё, выпучив глаза. Орлова смеётся.

Орлова: Руфина Наумовна, ну что ж вы так категорично! Вы мне гостью испугаете.

Соболевская: Пусть они сначала русскому языку обучатся, а потом интервью брать приходят.

Вера: Неправда, у меня по русскому одни пятёрки!

Соболевская: Оно и видно.

Орлова: Руфина Наумовна, принесите нам, пожалуйста, чаю… с печеньем. Верочка, Вы чаю хотите?

Вера: Хочу.

Соболевская: Я для Вас, Любовь Петровна, свежей земляники принесла. Сделать со сливками?

Орлова: Даже не знаю… Вера, хотите земляники со сливками?

Вера: Хочу.

Орлова: Пожалуйста, принесите. Спасибо.

Соболевская негодующе смотрит на Веру, возмущённо фыркает и выходит из комнаты.

Вера глядит ей вслед.

Вера: Ух, какая строгая. Это Ваша прислуга?

Орлова: Скорее подруга. Она ведёт моё безалаберное хозяйство уже много лет. Я без неё как без рук.

Вера: Да, характер у неё нелёгкий.

Орлова: А у неё и судьба непростая. Ладно, на чём мы остановились?

Вера: На том, что вы решили стать артисткой.

Орлова: Вера, а почему вы всё время говорите «артисткой»? Правильнее будет «актрисой».

Вера: А разве это не одно и то же?

Орлова: Ну, в общем-то разница есть. Решив связать свою судьбу с театром, я поступила в музыкально-драматическую студию, которой руководил Немирович-Данченко.

Вера: Это тот самый, который вместе со Станиславским?

Орлова: Тот самый. Правда, к этому времени они уже почти не работали вместе. Репетиции Немировича-Данченко – это было что-то незабываемое! Он искрился, фонтанировал, он мог показать всё – а ведь ему было уже далеко за пятьдесят. Владимир Иванович отличал меня от других. Я готова была репетировать днём и ночью, без еды, без отдыха, до обмороков, до кровавых мозолей. Я хотела в жизни только одного – петь. И я пела, я пела Периколу, Серполетту, Жоржету, Герсилью…

Вера: А почему же вы тогда ушли из театра?

Орлова: Потому что в мою судьбу, почти одновременно, вошли двое, которым я посвятила всю свою жизнь.

Вера: Кто?

Орлова: Кинематограф и Александров.

Вера: Вот-вот, это как раз следующие вопросы: «Как вы пришли в кино, и как вы встретились с Григорием Александровым?».

Орлова (долго молчит, потом медленно начинает говорить): Сниматься я начала в конце двадцатых, застала ещё немое кино, потом появился звук. Были какие-то роли, какие-то рецензии… я играла и понимала – это не моё. Значит – нужно ждать… и я ждала. И вот однажды открылась дверь, и вошёл голубоглазый золотоволосый бог. И я поняла – всё кончено, пропала. В этой жизни мне только он…

Вера: Ух ты, здорово! Прямо как в кино!

Орлова: Вот уж точно, как в кино. Всё, что было прежде – потеряло цену, всё началось заново.

Вера: Вы ведь замужем тогда были, да?

Орлова: Он тоже был женат. У него был сын… Вася. Всё было очень и очень непросто. Мой муж в то время был арестован по ложному обвинению и находился в заключении, потом в ссылке. Я пыталась помочь, узнать, что с ним…

Затемнение. Виден только силуэт Орловой. Она берёт трубку допотопного телефона, медлит, затем набирает номер.

Орлова: Алло! Товарищ Ежов? Здравствуйте, товарищ Ежов! С вами говорит артистка Орлова. Товарищ Ежов, я хотела бы узнать о судьбе моего арестованного мужа, инженера Берзина…

Пауза. Громко звучит голос Ежова: «Любовь Петровна! Это не должно Вас интересовать. Но если хотите – мы можем соединить Вас с Вашим мужем…» Короткие гудки.

Загорается свет.

Орлова: Он вернулся в 34 году, но к тому времени я была уже с Александровым. Мы развелись, но остались друзьями, хотя почти не встречались.

В это время Вера вертит головой, разглядывая картины и фотографии на стенах. Спохватывается, пишет.

Вера: «Общность творческого пути логически привела любовь Орлову и Григория Александровна к желанию создать настоящую советскую семью…» Любовь Петровна, расскажите про «Весёлых ребят»!

Орлова: Григорий Васильевич в то время совсем недавно вернулся из-за границы. Это была небывалая, фантастическая поездка – Европа, Северная, Южная Америка! Они вместе с Эйзенштейном и Тиссэ почти два года провели в Голливуде! Можете себе представить?! В Голливуде! Александров познакомился там с величайшими актерами того времени – с Мери Пикфорд, Дугласом Фербенксом, Чарли Чаплиным… Он даже сына своего, Васю, переименовал в Дугласа. Дуглас Александров. Ох, и доставалось же Васеньке от соседских мальчишек. Ну, так вот. Вернулся Григорий Васильевич весь переполненный впечатлениями, замыслами, творческими планами. И больше всего ему хотелось снять первую советскую музыкальную комедию. Так появились «Весёлые ребята», так родилась я.

Затемнение. Идут отрывки из «Весёлых ребят». Песни Анюты «Сердце, тебе не хочется покоя», «Я вся горю, не пойму отчего», «Тюх-тюх-тюх-тюх…»

Вера: Ой, вы знаете, Любовь Петровна, я все ваши фильмы наизусть знаю, раз по двадцать смотрела. Меня бабушка водила, потом мама, потом я сама с девчонками бегала, да еще по телевизору показывали. Это так здорово, наверное, сразу после премьеры проснуться наутро знаменитой!

Орлова (смеётся): Нет, всё было не так просто. Так ругали «Весёлых ребят», так ругали… и юмор бессмысленный, и сюжет никакой … в общем, «ребята» не наши. . Критики как с цепи сорвались. Зато весь народ фильм полюбил, за нас горячо заступался Алексей Максимович Горький, а главное, Иосифу Виссарионовичу очень понравилось.

Вера: Это товарищу Сталину, да? Как интересно!

Входит Соболевская с подносом. На подносе чашки, чайник, сахарница. В центре миска с земляникой. Ставит на столик.

Соболевская: И ничего здесь интересного нет. Все палачи посмеяться любят, всем отдых требуется.

Вера: Это Вы о ком? О товарище Сталине? Да, конечно, были отдельные ошибки, партия их осудила. Но так-то зачем? Нельзя…

Соболевская: Что «нельзя»? Что «нельзя»? Что Вы можете знать о том времени? «Ошибки»!

Вера: А вот знаю! Мне папа рассказывал. Он, между прочим, тоже в органах служил, да! Были отдельные ошибки, не спорю, но в основном разоблачали и сажали врагов, врагов народа! И если хотите знать моё мнение, мало сажали!

Соболевская: У-тю-тю-тю-тю… Голосочек-то как звенит… Сколько тебе, девочка? Двадцать? Двадцать один?

Вера: Двадцать два!

Соболевская: Двадцать два. С молоком матери, значит, отраву впитала. «Мало сажали»… слова-то какие знакомые. Я чуть постарше тебя была, вот только детишек двое: Маша и Оленька. Пять лет и три годика. Муж всю гражданскую прошёл – девять ран, три ордена. В тридцать шестом забрали, и как в воду канул. «Десять лет без права переписки» – ну, тут всё ясно, сразу убили. Ревела белугой, кинулась к друзьям, сослуживцам – глаза прячут… а через полгода и меня с дочками. Знаешь такое слово: ЧСИР? Не знаешь? «Член семьи изменника Родины». И на пятнадцать лет в Караганду, в степь гиблую. Ассистента кафедры романских языков Московского университета. Хорошо ещё что не шлёпнули – я беременная была, семь месяцев. По дороге в лагерь и схоронила сыночка моего желанного и дочек любимых…

Пауза.

Вера: Но я же и говорю, были ошибки… перегибы. И потом, вы же не можете знать, что там было на самом деле, зря ведь не сажали…

Соболевская: А что мне знать-то? Вон – всё наследство моё: три справки о посмертной реабилитации «За отсутствием состава преступления». На мужа и маму с папой.

Вера: Вот видите, партия же признала ошибки!

Соболевская: Да чтоб она сдохла, твоя партия!

Орлова: Руфина Наумовна! Я Вас прошу, ради Бога, мы же договаривались не обсуждать эту тему, ну пожалуйста…

Соболевская: Да, да, простите, Любовь Петровна… пейте чай. (Вере): Кушай ягодку, деточка. (сгорбившись, уходит).

Орлова: Вы уж не сердитесь на неё, она не хотела никого обидеть. Она прожила такую тяжёлую жизнь, не дай Бог никому испытать хотя бы половину того, что выпало на её долю.

Вера: Нет, я всё понимаю, но нельзя же так…

Орлова: Давайте больше не будем об этом. Вы ведь пришли брать интервью? Вот и давайте работать, у нас не так много времени.

Вера: Да, да, конечно. (Читает вопросы дальше): «Расскажите о новом этапе в вашем творчестве, фильмах «Цирк» и «Волга-Волга».

Орлова: Знаете, мне очень повезло в жизни. Мне довелось работать с самыми лучшими актёрами кино – с Сергеем Столяровым, Владимиром Володиным, Павлом Массальским. А цирк – это целый мир, это так интересно, я всегда мечтала о цирке, и вот довелось.

Затемнение. Фрагменты из фильма «Цирк», песни «Мэри верит в чудеса», «Спи мой бэби», «Широка страна моя родная».

Вера: Любовь Петровна! Вот Вы в фильме поёте: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…» Вы действительно тогда так думали?

Орлова: Я и сейчас так думаю. Хотя в те годы я никаких других стран ещё не видела.

Вера: Как это так? А фестивали?

Орлова: На фестивали ездили те, кому положено. В те годы артистов за границу посылали мало, боялись провокаций, вы же знаете, какое это было сложное время.

Вера (кивает): Это точно. Ну, этот-то фильм сразу всем понравился?

Орлова: Представьте себе, нет. Критики опять ругались: почему главная героиня – иностранка? Что, у нас своих женщин нет?

Вера: С черненькими детишками? А кстати, Любовь Петровна, почему у Вас нет детей?

Орлова вздрагивает, как от удара. Долгая пауза.

Орлова: Вы знаете… У меня так много времени и сил отнимала профессия. Сначала съемки, потом поездки, концерты, выступления перед трудовыми коллективами. Как-то не сложилось. К тому же Григорий Васильевич – он просто большой ребенок! Мне его одного вполне хватает.

Вера: Я Вас прекрасно понимаю! Приходится выбирать – или дети, или профессиональная карьера. Я вот тоже не собираюсь рожать – от этих детей одни заботы и проблемы.

Орлова: Не спешите, Вы еще так молоды.

Вера: Расскажите что-нибудь интересное про съемки. Какие-нибудь случаи неожиданные.

Орлова: Григорий Васильевич как режиссер очень жесткий и требовательный человек. Он старается на съемках не допускать никаких неожиданностей. И все равно они случались. Вот, например, на съемках «Веселых ребят» меня сбросил бык…

Вера: Бык?!

Орлова: Представьте себе. Помните, там в сцене обеда появляются животные из костиного стада? Так вот, там был бык, которого по сценарию поили крюшоном, а я отгоняла.

Вера: Да, да, помню!

Орлова: Так вот, это было милое, но совершенно неуправляемое животное. Когда я оказалась на его спине, он через несколько секунд так брыкнулся, что я вылетела, как камень из пращи. Потом целый месяц валялась у Склифосовского.

Вера: А что, кроме Вас некому было?

Орлова: Это моя работа, там же крупные планы. А в «Цирке» было еще смешнее. Помните, я танцую и пою, стоя на пушке?

Вера: Еще бы! Я все время думала: «Как она не боится»?!

Орлова: Боялась, да еще как! Но что делать, снимать-то надо. Диаметр ствола был всего семьдесят пять сантиметров, и, чтобы я в него не свалилась, ствол закрыли оргстеклом. А высота ствола шесть метров! А снизу подсветка. Кто же знал, что пластик раскалится, и я буду сидеть словно на электроплитке… В общем, обожгла я себе всё что могла, до пузырей. Потом две недели сесть не могла. Но сцену сняли. Григорий Васильевич так меня потом ругал, что съемку не остановила, но как же можно съемку останавливать? Если способна терпеть, значит, нужно потерпеть.

Вера: Ой, не знаю… По-моему, терпеть довольно глупо.

Орлова: А на съемках «Волги-Волги» мне посчастливилось работать с Игорем Ильинским. Это гениальный актер, актер божьей милостью. Он мог все…

Вера: Ильинский? Он же маленький, толстенький?

Орлова: Представьте себе! Я работала со многими партнерами, но Ильинский был самым лучшим.

Затемнение. Фрагменты из фильма «Волга-Волга». Песня «Много песен над Волгой звенело»

Орлова: Этот фильм больше всего нравился товарищу Сталину. У него было очень хорошее, хотя и своеобразное чувство юмора.

Резкий звонок телефона. Это звонит чёрный аппарат. Сидящая в кресле Вера не слышит этого звонка и последующего разговора.

Орлова (поднимает трубку): Да, слушаю.

Звучит суровый мужской голос: «Товарищ Орлова? Не отходите от аппарата. С Вами будет говорить товарищ Сталин». Орлова замирает с трубкой у уха. После небольшой паузы слышен мужской голос с кавказским акцентом.

Сталин: Здравствуйте, Любовь Петровна, это Вас товарищ Сталин беспокоит.

Орлова: Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, очень рада Вас слышать!

Сталин: Вы простите, что так поздно звоню, просто мы тут с товарищами ещё раз посмотрели Вашу замечательную картину «Волга-Волга» и хотим поблагодарит Вас за ваш нелёгкий, но такой необходимый всему советскому народу труд.

Орлова: Спасибо Вам, товарищ Сталин, Ваша похвала для меня самая лучшая награда.

Сталин: Это Вам спасибо, товарищ Орлова, а о наградах мы потом поговорим. Передайте привет товарищу Александрову.

Орлова: Обязательно передам. К сожалению, его нет дома, как всегда в работе… Он будет ужасно расстроен.

Сталин: Так передайте ему от меня привет и скажите: если он будет обижать свою жену, мы его расстреляем…

Слышны короткие гудки. Орлова осторожно кладёт трубку.

В комнату входит Соболевская. Она идёт вдоль стены, заглядывая в ящики комода. Вера испугано следит за ней.

Орлова: Руфина Наумовна, Вы что-то ищите?

Соболевская: Да, мои таблетки, от головы… для головы.

Орлова: Посмотрите в шкатулке, слева.

Соболевская достаёт таблетки и поворачивается к Орловой.

Соболевская: Любовь Петровна, ветеринар приезжал, смотрел у Альмы лапу. Сказал – ничего особенного, велел мазь прикладывать, а бинтовать не нужно, пусть вылизывает.

Орлова: Спасибо, Руфина Наумовна, слава Богу, что всё обошлось!

Вера: Собака у Вас, Любовь Петровна, просто чудо!

Орлова: А вы в собаках разбираетесь? Кстати, как это вас Альма пропустила, она у нас хоть и добрая, но чужих не жалует, лает.

Вера: Да я с детства собачница, сколько себя помню, у нас в доме всегда собаки были, и всегда овчарки немецкие, обученные.

Соболевская: Ну, ещё бы!

Вера: Не понимаю, о чём Вы… Меня собаки любят. Папа свою первую овчарку из Германии привёз, из питомника самого Геринга… она у нас восемнадцать лет прожила, уже вся седая стала, видела плохо, а строгая – ужас. Сейчас у нас ее дочка – Агата.

Орлова: Постойте, постойте, а как ее звали?

Вера: Аглая… Аглая Бригитта фон Штиффенбах!

Орлова: Вот так сюрприз! А знаете – наша Альма вашей Аглае родная дочь!

Вера: Правда?!

Орлова: Конечно, правда! Нам ее девять лет назад подарил друг Григория Васильевича – генерал-полковник Красильников, может, знаете?

Вера: Красильников? Иван Иванович? Господи, да конечно знаю! Вот здорово! Я папе расскажу, он обрадуется!

Орлова: Выходит, что мы с Вами в какой-то степени родственники… по женской линии.

Вера: Вот папа обрадуется! Вы себе представить не можете, как он Вас уважает, и товарища Александрова тоже.

Соболевская: Скажите, какая честь!

Вера: Я обязательно об этом в статье напишу.

Орлова: Нужно ли? Насколько я понимаю, статья будет о кино.

Вера: Нужно, обязательно нужно! Вы не понимаете, это живой штрих к образу, нас этому в университете учили.

Орлова: Ну, вам видней. Что там дальше?

Вера (смотрит в записи): «Светлый путь».

Гаснет свет. На экране отрывки из фильма «Светлый путь». Песня «Нам ли стоять на месте…». Награждение героини орденом, речь на съезде, полет над Москвой. Свет зажигается.

Орлова: «Светлый путь…». Единственный фильм, который критика безоговорочно хвалила, а мы с Александровым чувствовали – что-то не в порядке, что-то не так.

Вера: Что «не так»? По-моему, все «так». Очень хороший фильм. Понятный, и музыка, и вообще. Вы просто слишком требовательно к себе относитесь.

Орлова: Нет, Верочка, тут дело не в самокритике. Мы с Григорием Васильевичем чувствовали – время таких фильмов как «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Цирк», прошло, нужно искать новые формы, новый язык. И замысел у Александрова был, интереснейший замысел! Не вышло.

Вера: Почему?

Орлова: Война. Двадцать второе июня застало нас в Риге, в Юрмале. Мы с Гришей поехали отдохнуть, а тут такое… Суматоха, никто понять ничего не может, одни кричат: «Без паники, через день-два все закончится», другие – «В Москву, в Москву». Дозвонились до Москвы – «Срочно возвращайтесь»!. Уезжали на одном из последних поездов, под бомбами… Вагон забит до отказа, семьи офицеров, с детьми, без вещей – страх, духота, плач, и мы среди всего этого кошмара – артисты, режиссеры, писатели… Приехали в Москву и в Госкино – что делать, чем помочь фронту.

Вера (пишет): «С первых дней войны весь советский народ сплотился вокруг коммунистической партии, чтобы дать отпор жестокому врагу. И в первых рядах работников культуры были Любовь Орлова и Григорий Александров». Любовь Петровна, а вы на фронте бывали?

Орлова: На передовой – нет, хотя мы выступали перед бойцами, только что выведенными из-под огня. На кораблях, на аэродромах, по которым стреляла вражеская артиллерия.

Вера: Страшно было?

Орлова: Конечно, страшно, а как же? Но ведь это был наш долг, мы, артисты, должны были поддерживать боевой дух наших солдат и офицеров. Кстати, я сама офицер.

Вера: Вы?!

Орлова: Да, я. Мне было присвоено звание полковника.

Вера: Здорово! Это надо обязательно использовать… (пишет) «…полковника». Как Марлен Дитрих, да?

Орлова: В отличие от Марлен Дитрих я никогда, ни разу не надевала военную форму. Не понимала необходимости этого маскарада. Нам и без этого хватало военной романтики – полуразрушенные города, боль и слёзы госпиталей, холод, голод, разбитые дороги, эти ужасные дороги, десятки тысяч километров разбитых дорог.

Вера: Любовь Петровна, а вы были знакомы с Марлен Дитрих?

Орлова (холодно): Да, я встречалась с Марлен Дитрих. Извините, Вера, мне нужно ненадолго уйти.

Вера: Да, конечно. А можно я пока позвоню?

Орлова: Пожалуйста, ради Бога (уходит).

Вера подходит к трюмо, с любопытством перебирает косметические принадлежности. Поднимает трубку белого телефона.

Вера: Алло, это квартира Громовых? Эллу пригласите… Эллоч-ка, привет, это Лапина. Угадай, откуда я звоню? Ни за что не догадаешься… нет… нет… вот ещё, не хватало! Я звоню с дачи Любови Орловой!! Да, той самой, артистки! Слушай, тут всё так шикарно, всё заграничное, обалдеть! Да, интервью беру, ем землянику со сливками. Как она одевается? Да никак не одевается, в халате по дому щеголяет… слушай, ты не поверишь, она вблизи страшная, как моя жизнь! Старая, вся в морщинах, волосы жидкие! Да ты что, ей лет сто, она Пушкина помнит, то есть Льва Толстого… Ладно, потом всё подробно расскажу. Целую, пока!

Кладёт трубку, берёт губную помаду, подкрашивает губы. Появляется Орлова.

Вера: Ой, Вы простите, Любовь Петровна, что я Вашу помаду без спроса взяла! У Вас такая косметика, я просто умираю!

Орлова: Всё что мне нужно, я привожу из Парижа.

Вера: Из Парижа! Я так мечтаю побывать в Париже… Я уже в Польше была, в ГДР, в Югославии с группой…

Орлова: Да, Париж – это что-то необыкновенное. Как сказал Хемингуэй – «Праздник, который всегда с тобой». Вы ещё так молоды, успеете объехать весь мир. Я вот впервые за границу попала во время войны.

Вера: Куда?

Орлова: В Иран. Вера, я Вас попрошу, сядьте, пожалуйста, в кресло. Я не очень хорошо себя чувствую, а в это время мне трудно переносить яркие цвета, особенно жёлтый.

Вера: Да, да, конечно (садится). А как вам мой костюмчик?

Орлова: Очень мило. В Москве шили?

Вера: Что Вы! Папа привёз из Америки. Вы ведь в Америке бывали?

Орлова: Да, конечно. У нас с Григорием Васильевичем там много друзей.

Вера: Чарли Чаплин? Расскажите, пожалуйста, про Чаплина, это так интересно!

Орлова: Ну, Чаплин уже давно в Америке не живёт, а рассказать – что можно рассказать, Чаплин есть Чаплин, гений есть гений.

Вера: Наверное, смешной – ухохочешься!

Орлова: Да нет, маленький, очень грустный и мудрый человек. У него чудесная жена.

Вера: Она же его моложе, кажется лет на сорок?

Орлова: Для любви это не имеет никакого значения. Мы часто встречаемся, но я так и не могу понять, как она одевается.

Вера: Почему?

Орлова: Она каждый раз ждёт очередного ребёнка и ходит в своём «счастливом беременном» платье.

Вера: Какой ужас!

Орлова: Почему «ужас»? Она очень счастлива.

Вера: Да ну, поди… Куча детей, муж старый.

Орлова: Но ведь это же Чаплин! Он моложе любого, которого я видела в своей жизни!

Вера: Ну, наверное.

Орлова: Извините, мне нужно ненадолго выйти. (уходит)

Вера некоторое время сидит, оглядываясь по сторонам, и доедает землянику. Входит Соболевская. Неодобрительно поглядывая на Веру, обметает метёлочкой из перьев статуэтки и мебель.

Соболевская: Ну что, измучила Любовь Петровну?

Вера: В каком смысле «измучила»?

Соболевская: «В каком, в каком». Тебя что, не предупреждали, что она ярких цветов не переносит, особенно жёлтого?

Вера (пожимает плечами): А что в этом такого?

Соболевская: А то, что от яркого света и жёлтого цвета у Любовь Петровны приступы бывают. Днями в постели лежит. Только сегодня встала в первый раз и нате вам – канарейка расфуфыренная нарисовалась!

Вера: Знаете что?! Не нужно меня учить, как мне одеваться и как себя вести. Я здесь, между прочим, по работе, и Вас это не касается!

Соболевская: Меня не касается? Да меня в этом доме всё касается, да я…

Появляется Орлова.

Орлова: Руфина Наумовна, что произошло?

Соболевская: Ничего. (фыркает на Веру и уходит).

Орлова: Вы простите Руфину Наумовну, она золотой человек, но со сложным характером.

Вера: Да я уж вижу… Что же эта нация нас, русских людей, так ненавидит?

Орлова: Не нужно обобщать. (звонит белый телефон) Извините. (берёт трубку) Алло! Здравствуйте, Спенсер! Что я могу делать? Сижу, жду Вас и огорчаюсь, что не приедете к ужину. Постараетесь? Я буду очень рада! Да, спасибо, гораздо лучше… Нет, не скучаю, беседую с милой девушкой из «Советского Кино»… да, та самая. Хорошо, целую Вас, Спенсер, жду! (кладёт трубку).

Вера: А с кем это Вы разговаривали?

Орлова: С Александровым.

Вера: А почему «Спенсер», его же Григорием зовут?

Орлова: Это старая история… Григорий Васильевич с самого начала так полюбил Чаплина, что стал ласково называть меня Чарли, а я его Спенсер. Но писать об этом не надо.

Вера: Ну почему? Это же так забавно!

Орлова: Не нужно, я этого не хочу. Давайте заканчивать, у меня совсем мало времени.

Вера (смотрит на часы): Ой, уже пол-пятого! Дядя Паша меня убьёт!

Орлова: Кто это?

Вера: Шофёр наш, редакционный, Павел Кузьмич! Строгий – ужас! Он нашего главного лет тридцать возит.

Орлова: Тогда давайте заканчивать. Какие у Вас ещё остались вопросы?

Вера: Да вопросов много, а времени нет. Может, я лучше к Вам потом ещё раз приеду?

Орлова: Нет, Вера, я думаю, одного интервью вполне достаточно.

Вера: Жаль… Ну ладно, я про последние ваши фильмы «Весна», «Встреча на Эльбе», «Русский сувенир» из газет возьму, можно?

Орлова: Можно.

Вера: До свиданья, Любовь Петровна, спасибо Вам огромное! Я вам экземпляр журнала пришлю, ладно?

Орлова: Мне бы хотелось просмотреть материал до печати.

Вера: Вы знаете, у нас так не принято… Но я поговорю с главным, хорошо?

Орлова: Я хочу просмотреть материал предварительно.

Вера: Конечно, конечно, я постараюсь. До свиданья, Любовь Петровна, ещё раз спасибо за интервью и за землянику!

Уходит. Орлова задумчиво глядит ей вслед. Резко звонит чёрный телефон.

Суровый мужской голос: Товарищ Орлова? С Вами будет говорить товарищ Берия.

Берия: Здравствуйте, Любовь Петровна!

Орлова: Здравствуйте, товарищ Берия!

Берия: Как Ваше драгоценное здоровье?

Орлова: Спасибо, товарищ Берия, всё хорошо.

Берия: Зачем «товарищ Берия», почему «товарищ Берия», зовите меня просто Лаврентий, Вы ведь наша красавица, гордость наша!

Орлова: Спасибо Вам, Лаврентий Павлович, я очень тронута Вашими словами.

Берия: Знаете что, Любовь Петровна, я сейчас за Вами машину пришлю, приезжайте-ка Вы ко мне домой! Мы тут с друзьями Ваши фильмы смотрели, боевые киносборники. Посидим, об искусстве поговорим, вина выпьем, споём…

Пауза.

Орлова: Большое спасибо, товарищ Берия, но, к сожалению, не могу. Голова очень сильно болит, да и поздно уже. Как-нибудь в другой раз.

Берия: Ну, в другой так в другой. До свиданья, товарищ Орлова, выздоравливайте и передайте большой привет Вашему мужу товарищу Александрову.

Короткие гудки. Орлова сидит, обхватив голову руками. Зажигается свет. Входит Соболевская.

Соболевская: Ну что, уехала вертихвостка?

Орлова: Уехала. Странная она девочка. И хорошенькая, и фигурка красивая, а чего-то как будто не хватает.

Соболевская: Души не хватает.

Орлова: Души не хватает? Это как?

Соболевская: А это когда всю жизнь стараться не людям дать, а от людей взять.

Орлова: Она не виновата, её так научили.

Соболевская: Да уж больно хорошо училась. Любовь Петровна, ужин во сколько подавать?

Орлова: Попозже. Григорий Васильевич обещал обязательно приехать. Вы знаете, вот он позвонил и у меня голова совсем прошла, так хорошо стало, так легко.

Соболевская: То-то я и гляжу, что Вы ну просто помолодели!

Орлова (звонко смеётся): Да что Вы, Руфина Наумовна!

Соболевская: Вот Вам истинный крест! (крестится).

Орлова отворачивается от трюмо, открывает крышку рояля.

Вспыхивает свет. За роялем красивая молодая женщина. Играет и поёт песню из кинофильма «Весна»: Журчат ручьи,

Горят лучи,

И тает лёд, и сердце тает…

Соболевская, замерев, слушает. Орлова выходит из-за рояля. На ней длинное, со шлейфом белоснежное платье, обтягивающее её стройную фигуру. На руках длинные, по локоть перчатки. Она медленно выходит на авансцену и останавливается, глядя на зрителей.

Орлова: Мне никогда не будет больше тридцати девяти. Никогда. Ни на один день.

Протягивает руку и забирает у Соболевской метёлочку из перьев. Прикладывает перья к голове и сразу же становится похожей на себя в роли Марион Диксон из «Цирка», огромная фотография которой висит за её спиной. Звучит музыка. Орлова пританцовывает и начинает петь:

«Мэри верит

В чудеса.

Мэри едет

В небеса…

Замолкает, протягивает руки к зрителям и вновь поёт:

Мэри в небо улетай,

До свидания, гуд бай!

Я лечу, хелло –

Гуд Бай!

Вытягивает руки вверх. Свет медленно гаснет, оставляя тонкий, белый силуэт, похожий на свечу.

Занавес.

17.08.2002