Вольный город

Действие I

Сцена I

Кабинет председателя горисполкома. Большая, светлая комната. В дальнем углу стол с телефонами, к нему придвинут длинный, крытый кумачовой скатертью стол для заседаний заставленный массивными старомодными стульями.

В углу расшитое гербами союзных республик Переходящее Красное знамя. На стене портрет М.С. Горбачёва. Рядом портрет Ленина. Кажется, что основоположник недовольно косится на наследника революционных традиций. На стенах кабинета яркие лозунги: «Продовольственная программа – наша главная цель» – слева; «Перестройка – наша главная цель» – прямо; «Борьба за мир – наша главная цель» – справа.

За столом в свободных позах расположились несколько мужчин и одна женщина. Мужчины, несмотря на жару, засупонены в тёмные костюмы и белые рубашки с галстуками, на женщине яркий летний сарафан.

Председатель: Ладно, товарищи, по второму вопросу всё. Что у нас дальше, Василий Палыч?

Василий Павлович: Подготовка к Дню Города, Иван Кузьмич (протягивает председателю лист бумаги) – вот, график подготовки мероприятий подработали.

Председатель (кивает): Да-да, я в курсе… (изучает список). Что ж, дело хорошее, аттракционы… концерт… вот, не совсем понятно (тычет пальцем в середину листка) «Праздничное шествие-карнавал» – чего вы это надумали?

Василий Павлович: Это Венера Давлетовна, её идея (кивает на даму в сарафане): внедряем, так сказать, новые формы работы.

Венера: Да, Иван Кузьмич (дама вспыхивает), – хотим попробовать. Молодёжь требует карнавал, даже репетируют уже, костюмы готовят.

Председатель (усмехается): Ну, раз костюмы готовят…Что ж, пускай. Вы у нас культурой заведуете, вам, как говорится и карты в руки… А новые формы – это хорошо. Это сейчас нужно. Кстати (оборачивается налево), Андрей Борисыч, как у нас с наглядной агитацией? Обновить бы не мешало, показатели за прошлый год отразить...

Андрей Борисович: Делаем, Иван Кузьмич, работаем уже по этому вопросу.

Председатель: Вот и хорошо. Кстати, Доску Почёта не мешало бы заодно подновить, а то несолидно как-то.

Андрей Борисович: Сделаем, Иван Кузьмич!

Председатель: Ладно, на сегодня всё. Вопросы есть? Нет? Тогда все свободны. Василий Палыч, задержись-ка на минутку…

Участники совещания покидают кабинет, негромко переговариваясь. Председатель и зам остаются вдвоём.

Председатель (ослабляет узел галстука): Жарко сегодня…

Василий Павлович: Печёт.

Председатель: А что Москва? Ничего не слышно?

Василий Павлович: А что Москва? (пожимает плечами) Молчит Москва. Ей-то что…

Председатель: Это уж точно. Молчит Москва. Уж двадцать лет как молчит…

Затемнение

Сцена II

Бой Кремлёвских курантов.

Кабинет Министра. От кабинета председателя он отличается только большим количеством телефонов на столе и отсутствием лозунгов. На столе для заседаний большая хрустальная ваза с цветами.

Министр сидит за столом и раздражённо смотрит на стоящих референтов.

Министр: Ну, и что это ещё за чушь?

1-й референт: Это не чушь… есть мнение, что это будет целесообразно.

2-й референт: И прежде всего, во внешнеполитическом аспекте.

Министр: Почему же я до сих пор был не в курсе?

1-й референт: Вы возглавляли делегацию на Кипр, а тут как раз появилось мнение…

Министр: Ладно, ещё раз всё сначала.

2-й референт (читает): «В связи с этим признано целесообразным войти в ООН с предложением о предоставлении одному или нескольким городам Советского Союза статуса вольного города-порта (по типу Сингапура, Гонконга и т.п.), что несомненно будет свидетельствовать о расширении и углублении процессов демократизации в нашей стране и помимо этого будет способствовать экономическому развитию как отдельных городов, так и всего Союза, который будет поддерживать с ними тесные политические, а также торгово-экономические связи».

Резко звонит телефон, Министр как-то сразу подбирается и осторожно снимает трубку большого белого аппарата.

Министр: Да, Михаил Сергеевич! Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Слушаю, Михаил Сергеевич! Да, конечно… Разумеется, в курсе… Как раз сейчас этим вопросом и занимаюсь! Нет, пока ещё нет, вот прямо сейчас будем с товарищами окончательно решать вопрос… Да, идея очень интересная, перспективная очень идея… Конечно, конечно, буду лично контролировать и держать вас в курсе… (кладёт трубку)

В кабинет почти бесшумно входят люди и рассаживаются за столом. Министр с шелестом разворачивает большую карту Советского Союза и поднимает глаза на присутствующих. Те, стараясь не встречаться с ним взглядом, с преувеличенным вниманием рассматривают карту, словно выбирая себе кусочек получше.

Министр: Итак, кто хочет высказаться?

Пауза.

Министр: Не вижу желающих…

Пауза.

Министр (кивает в дальний угол): Илья Ильич, слушаем вас.

Илья Ильич (грустно смотрит на карту): В общем… Так сразу трудно сказать. Дело новое, сами понимаете, ошибки нежелательны…

Министр (жёстко): Мы это всё понимаем, нас интересуют конкретные предложении. Что вы можете предложить конкретно?

Илья Ильич: Конкретно? Конкретно я предложил бы создать министерскую комиссию, ну хотя бы в составе присутствующих, под Вашим, естественно, председательством. Изучить как следует вопрос, совершить ознакомительные поездки по регионам…

Министр: Стоп, стоп! Так не пойдёт. Что это ещё за бюрократическая волынка? Пора, давно пора изжить в себе мышление времён застоя! Нам поручено важное дело. Согласен, новое, но решить его мы должны сегодня, прямо сейчас. До очередной сессии ООН осталось две недели, а там мировая общественность должна узнать, каких вершин достигла гласность и демократизация в нашей стране. Шутка ли – вольный город! У Америки-то вольного города нет, а у России будет, а? Так, что, товарищи, давайте выдвигайте кандидатуры. И смелее, смелее, пора проявлять инициативу.

В это время Илья Ильич тихонько садится на место.

1-й сотрудник: Может, Таллин?

Министр (неуверенно): Таллин… Я думаю, Таллин не пойдёт. Там уже и так… В общем, сами понимаете.

1-й сотрудник: Нет, я просто… Думаю – город-порт, традиции, Европа опять же…

2-й сотрудник: А давайте Владивосток? Тоже порт, бухта красивая, будут туризм развивать, и вообще…

Министр (сердито): А Краснознамённый Тихоокеанский флот куда? В Малаховку? Вы, товарищи, думайте, что предлагаете! Серьёзней надо, в самом деле!

3-й сотрудник: Может, Новосибирск? Город большой, современный, метро есть, и не так жалко…

Министр: Что значит «не жалко»? Нам каждый город жалко, нам все наши люди дороги, у нас нет безымянных героев! А Новосибирск не подходит по экономическим соображениям. Там одних оборонных заводов… То-то и оно.

Вновь повисает неловкое молчание. Министр роется на столе, достаёт какую-то папку и, нацепив на нос очки, начинает перебирать в ней бумаги. Жестами подзывает к себе референтов.

Министр: Ну-ка, что у нас там по Хрюкодрюкинску?

1-й референт: По Хрюкодрюкинску? Минутку… Вот: «Город Хрюкодрюкинск основан в 1739 году, статус города получил в 1939, в честь 200-летия со дня основания. Население 25 тысяч человек, климат резко континентальный, среднегодовая температура + 10…».

4-й сотрудник: Хрюкодрюкинск… Что-то не слышал никогда. А где это?

2-й референт: Да здесь, не очень далеко (тычет пальцем в карту) десять часов езды по железной дороге.

Министр: Что ж, неплохо. И отдалённо, и не слишком, а то ведь за этими вольными городами глаз да глаз, чтобы не сильно вольничали…

Все облегченно смеются

1-й сотрудник: А промышленность там какая? Оборонных заводов нет?

1-й референт: Да какая там промышленность! Лыковязальный комбинат, сувениры для «Берёзки» изготавливают, спичечная фабрика. Молокозавод. Пожалуй, и всё.

4-й сотрудник: Нет, ну что это за Хрюкодрюкинск, хоть убей не помню!

Министр (похлопывает по папке): Ну, это город известный! Оттуда только на моём веку штук тридцать заявлений в Совет Министров поступало.

2-й сотрудник: А чего они хотят?

Министр: Переименоваться хотят. Не нравится им, видите ли, название «Хрюкодрюкинск».

2-й сотрудник: Да уж действительно, имечко не ахти!

Министр: Вот они и бьются который год. Просили назвать Брежневск, Андроповск, Черненковск.

4-й сотрудник: Точно, было! Хрущёвск они ещё просили, Кагановичевск… Мы совсем было решение подработали, да не успели маленько.

1-й сотрудник (одобрительно): Упорный народ! Вот в таких малых городах российских и сохранился дух народный! Беречь и лелеять надо!

Министр: Ну, значит, для объявления вольным городом предлагается кандидатура Хрюкодрюкинска. Другие предложения будут? Нет? Ставим на голосование, или так пройдёт?

Илья Ильич: Конечно, пройдёт! Других же предложений всё равно нет!

Все энергично соглашаются.

Министр: Вот и прекрасно. Всем спасибо, товарищи, за работу.

Собрание, негромко переговариваясь, расходится. Министр некоторое время сидит один, потом вдруг наклоняется над столом и энергично обводит на карте одному ему различимую точку.

Сцена III

Квартира председателя Хрюкодрюкинского горисполкома. Гостиная, буфет с хрусталём, цветной телевизор «Рубин», диван, на полу ковёр. Из гостиной две двери. Слева – хозяйская спальня, из-за плотно закрытой двери доносится густой храп Ивана Кузьмича. Справа дверь открыта, на узкой девичьей кровати спит дочь Ксения. Окно, по случаю летнего времени, распахнуто настежь.

Голос за окном: Ксюха! Эй, Ксюха! Спишь?

Ксения вскакивает и подбегает к окну.

Ксения: Витька, ты? Во, чумной! Ты чего по ночам шастаешь? Да тише ты, моих разбудишь!

В окно лихо залазит парень лет двадцати.

Витька: Хорош спать, Ксюха! На пенсии отоспишься. Пошли лучше на речку, погуляем.

Ксения: Ага, щас. Знаю я эти прогулочки. Ты, Витька, лучше лезь-ка назад, мне про тебя всю правду рассказали.

Витька: Кто? Врут они, Ксенечка, все врут. Ты им не верь, ты мне верь.

Ксения: Ага, щас! Жди, не дождёшься. И не лезь ко мне, не лезь, я кому сказала!

Витька: Ксюх, ну что ты? Ну, ей – Богу, и в мыслях не было…

Ксения: Ах, не было? А кто с Веркой в клубе целовался, кто?

Витька: Да ты что, это ж репетиция была, мы ж на Дне Города с ней выступаем!

Ксения: Вот и выступай отсюда, артист… Крути баранку.

Витька: Ксенечка, да я…

Резко звенит телефон.

Ксения бросается к кровати и укрывается простынёй, Витька исчезает в окне.

Телефон надрывается.

За дверью спальни шум, появляется заспанный Иван Кузьмич.

Председатель: Да… Слушаю… Да… Я. Кто это? Плохо слышно… Что? Говорите громче!

Из двери высовывается женская голова в бигуди.

Жена: О Господи, ну зачем же так орать? Что это за нахал звонит в такое время! Ни днём ни ночью покоя нет!

Председатель (закрывает рукой трубку): Подожди, милочка, это междугородняя… По-моему, Москва. Слышно плохо.

Жена (язвительно): Да, конечно Москва, больше Москве делать нечего, как по ночам звонить в нашу Тьмутаракань…

Раздражённо уходит. Председатель вслушивается в трубку.

Председатель: Что? Какой Вольный город? Нет, это не Вольный, это Хрюкодрюкинск… Что? Ничего не слышно… Какое решение? Товарищ, вы не туда попали… Это Хрюкодрюкинск, квартира… Тщательней набирайте номер… (кладёт трубку и застывает в задумчивости). Номером ошиблись. Какой-то город «Вольный» спрашивали… Что-то я такого и не припомню.

На пороге спальни появляется разъярённая жена.

Жена: Слушай, ты спать сегодня собираешься? Тебе завтра опять дурака валять, а у меня забот полный рот! Хочешь порассуждать – вон иди с Тарзаном беседуй!

Председатель: Ладно, ну что ты… Я же просто так (вздыхает). А красивое всё же название: «Город Вольный»! Есть ведь хорошие названия: «Мирный», «Вольный», «Грозный» наконец. Везёт же людям! А нам отказывают… Ничего, ещё повоюем.

Жена: Знаешь что!

Председатель: Спи, лапочка, спи!

Гасит свет. Комната погружается в темноту, всё затихает и только слышно, как откуда-то издалека доносится тихая печальная музыка.

Сцена IV

Яркий солнечный день. Гремит духовой оркестр. Гуляет нарядно одетая публика.

Иван Кузьмич на крыльце Горисполкома. В руке у него милицейский мегафон. Справа от него зам Василий Павлович, слева Венера Давлетовна. На ней эффектный костюм Кармен.

Председатель: Товарищи, товарищи, минутку внимания!

Духовой оркестр смолкает.

Председатель: Товарищи! Прежде всего, от имени руководства города и от себя лично, разрешите поздравить вас с празднованием очередного Дня Города. Ура, товарищи!

Слышится нестройное «Ура» и посторонние легкомысленные выкрики.

Председатель: Сегодняшний праздник, это не просто совместное, понимаете ли, гуляние на свежем воздухе, это, если так можно выразиться, торжество демократизации и плюрализма в рамках нашего города!

К внимательно слушающим Ивана Кузьмича Жене и Дочке проталкивается Витька. На нём костюм Арлекина и маска с длинным и крючковатым носом.

Витька: Ну, Ксюха, батя у тебя даёт! Орёл! Сразу чувствуется – государственного ума мужчина!

Ксения: Давай вали отсюда, не подлизывайся! Ой, нос какой смешной! Можно потрогать?

Витька: Ксенечка, да ты можешь трогать меня хоть за что!

Ксения: Ага, щас!

Мать: Потише вы, разгалделись!

Председатель: Мы хорошо потрудились в прошлом году; плановое задание в целом по предприятиям города и района выполнено на 102,4%, и это невзирая на неблагоприятные погодные условия! В общем – нам есть чем гордиться и есть чем достойно отчитаться перед вышестоящими организациями! Кроме того…

Сквозь толпу к Ивану Кузьмичу проталкивается плотный мужчина в фуражке почтового ведомства и протягивает ему белый листок бумаги.

Почтальон: Вот!

Председатель: Что это ещё такое? Что это вы мне суёте?

Почтальон: Телеграмма.

Председатель: Какая ещё такая телеграмма?

Почтальон: Правительственная!

Иван Кузьмич хватает телеграмму, читает её, несколько раз беззвучно открывает и закрывает рот, потом хрипит в мегафон: Праздник окончен, все по домам! Члены исполкома – за мной!

Народ недоумевающее переглядывается, пожимает плечами, расходится. Официальные лица устремляются за Председателем.

Сцена V

За столом в кабинете Председателя сидят исполкомовцы и напряжённо смотрят на лежащий перед Иваном Кузьмичом листок бумаги.

Председатель: Товарищи… Товарищи! Я собрал вас для того, чтобы сообщить вам невероятное известие! Нет, я лучше прочту… (читает): «Президиум Верховного Совета РСФСР извещает вас, что принято решение объявить районный центр г. Хрюкодрюкинск выделенным из состава РСФСР, с предоставлением ему статуса вольного города-порта. Предлагаем вам в десятидневный срок подготовить и представить к рассмотрению план мероприятий по экономическому преобразованию города и список делегатов на очередную сессию ООН (3 чел). Необходимо также подготовиться к проведению выборов в органы городского самоуправления с учётом принципов демократии и, если возникнет необходимость, многопартийности».

Некоторое время в кабинете царит звенящая тишина.

Андрей Борисович (несмело): А может это шутка какая-нибудь? Может, пошутил кто-то?

Председатель: Какая шутка?! «Правительственная»… «подпись удостоверяю» – всё точно!

Максим Максимыч: Нет, ну что за безобразие! Где это видано: «выделить из состава РСФСР»? Да что мы, котята шелудивые, чтобы взять за шкирку и выбросить? Нет, этого так оставлять нельзя! Нужно жаловаться!

Председатель (горько): Куда?

Максим Максимыч: Как «куда»? В Москву!

Михаил Абрамович: Жаловаться в Москву на Москву? Это таки забавно.

Максим Максимыч: Ну, тогда нужно жаловаться на Москву.

Михаил Абрамович: В ООН… Вот с делегацией поедете, там заодно и пожалуетесь. Прямо, так сказать, с трибуны международного форума.

Венера Давлетовна: А может ничего, товарищи, а? Может, обойдётся ещё? Мало ли какие приказы из центра приходят, может, позабудут, передумают?

Василий Павлович: Как же, «передумают»! Нас-то и не спросит никто. Выйдут в ООН, Совет Безопасности проголосует и всё… Живи, как знаешь.

Комсомольский секретарь: Интересно, а в Союз пускать будут?

Председатель: Что?!

Комсомольский секретарь: Узнать бы, сколько раз в год в Союз можно будет ездить, и какой будет обмен. Как в соцстраны, или меньше? А то у меня невеста в Кислодрищенске, визу придётся открывать…

Василий Павлович: Что вы там мелете?! «Обмен», «виза»! Что за молодёжь пошла, только о тряпках и думают!

Комсомольский секретарь: Почему о тряпках? Я же сказал – невеста у меня. Район-то другой, как я к ней попадать буду? А насчёт тряпок, посмотрел бы я, чего вы в Кислодрищенске купить бы смогли, вот уж посмотрел бы.

Председатель: Товарищи, товарищи, други любезные! Не время сейчас спорить, надо всем миром думать, как беду лихую избыть!

Андрей Борисович: Я не знаю… Может, к старикам обратиться, к долгожителям, ну, словом, к аксакалам? Всё-таки мудрость народная, и вообще…

Председатель: Да какие у нас аксакалы! Вымерли все, ещё до революции.

Андрей Борисович: Не скажите, не скажите. А Ненила Кудряшова? Старейшая женщина Союза? Да у нас корреспондент из «Огонька» был, материал о ней готовил, из «Взгляда» приезжали, снимали.

Председатель: Кудряшова? А сколько ей лет?

Андрей Борисович: По документам 127. Я сам в милиции проверил, всё сходится.

Председатель: 127… А она как? Мудрая ещё, или уже совсем… того?

Андрей Борисович: Мудрая-мудрая. Я с ней частенько беседую! Старушка, а свежесть памяти необыкновенная! Про неё даже частушка есть:

«Что за бабушка Ненила:

Всех вокруг переженила,

На пять раз похоронила,

Никого не позабыла,

Помнит бабка всех царей,

Ей сто грамм налей скорей!»

Председатель (нахмурившись): А она что, пьющая?

Андрей Борисович: Почему «пьющая»?

Председатель: Ну… «сто грамм налей скорей»?

Андрей Борисович: А-а-а! Так это для рифмы. Поэтическая вольность. А так она уже лет семьдесят в рот не берёт, разве что по праздникам.

Председатель: Тогда другое дело. Что ж, вреда-то не будет, как вы считаете, товарищи?

Товарищи дружно поддерживают.

Председатель: Со старым человеком никогда не вредно посоветоваться. Так испокон веку на Руси ведётся. Опыт, что ни говори, мудрость житейская. А далеко она живёт?

Андрей Борисович: Нет, рядом совсем! Минут пятнадцать ходу. Прямо сейчас можно и зайти.

Председатель: Ну, что ж… (машет рукой). Всё равно, праздник нам уже испортили, пойдём хоть с народом посоветуемся. Надо же что-то решать. Веди нас, Андрей Борисович, попытка – не пытка, верно ведь, товарищи?

Сцена VI

Бабка Ненила сидела на толстой дубовой плахе у своего покосившегося от времени забора и, зажмурившись, грелась на ласковом солнышке. Вдруг тепло исчезло, и она, открыв глаза, увидела перед собой группу серьёзных людей.

Ненила: Чего, милок? Знакомую встретил, али посвататься хочешь? Так я без батюшкиного и матушкиного благословения не пойду, уж не обессудь…

Председатель остолбенело пучит на неё глаза, но тут вперёд пробирается директор музея.

Андрей Борисович (громко и раздельно): Здравствуй, бабушка!

Ненила: Здравствуй, здравствуй, внучок! Ты б так не кричал, охрипнешь поди!

Андрей Борисович: А… Тут такое дело, Ненила… Фроловна. Вопрос у нас к вам, посоветоваться хотим. Вы ведь, в некотором роде, в нашем городе, так сказать, ветеран! Видели многое, помните…

Ненила: Как же, как же… (согласно кивает). Помню, всё помню… Вот, бывалоча, дед твой ко мне прибежит, тоже Андрюшкой звали: «Бабка Ненила, сказку расскажи!»… Расскажу, чего ж не рассказать. Он: «Ещё!». Страсть какой был до сказок охотник. А вырос красавец писаный. Сколь девок на селе перепортил! За ним отцы да братовья по улицам гоняются, а он ко мне: «Спрячь, бабушка»! Эх, ты, говорю, кобелина ты худая… А прячу, куды деваться. Отсидится он на сеновале и опять за своё. Ох, горяч был до девок! Ты, Андрюшка, слыхала, в него удался?

Андрей Борисович смущённо поёживается, Венера Давлетовна смотрит на него с удивлением и интересом.

Андрей Борисович: Тут, бабушка, такое дело… Важное дело. Да вот Иван Кузьмич, наш председатель исполкома, он всё объяснит.

Председатель: Видите ли Ненила …э-э…

Голос из толпы: Фроловна.

Председатель: Фроловна. Хотят нас от государства отделить, совсем, напрочь. «Объявим вольным городом и живите, как хотите!». Что делать, как быть, не знаем. Ну, в общем, понимаете?

Ненила: А чего тут не понять? Вам, вроде бы, вольную дают, а вы, вроде бы, сомневаетесь…

Председатель: Ну, не совсем так…

Ненила: А что ж не так? Всё так и есть. Вот, помню, крепостное право отменяли… Давненько это было, я девчонкой ещё бегала, но маманя уже к хозяйству приучала. А тут – рву я траву козе, вдруг вижу: все на дальний конец села бегут, к господскому дому. Я траву побросала, и туда. Прибежали к дому, стоим. Мужики стоят, бабы, детишки… И тут выходит на крыльцо сам барин, царствие ему небесное, сам Аполлон Григорьевич Хрюкин. Село-то наше испокон веку ихним родовым имением было, так и писали: «Сельцо Хрюкино, Дрюкино тож». Выходит он, касатик, отставной гвардии сержант, а на нём лица нет и бумага в руке белеется. Постоял он маленько, да и говорит:

«Хрестьяне мои милые, хрестьяне мои любезные! Сколь мы жили-поживали вместе, по учению Христову, по совести, а сей час тому конец пришёл. Вышла семь лет назад бумага от Царя, и велит он помещикам крестьян своих распустить на все четыре стороны, а вместе нам жить не велит. Сколь мог защищал я вас, сиротинушек, письма в Санкт-Петербург писал, да всё без толку. Пришёл ко мне окончательный отказ и строго-настрого попеняли, что царского де указу не слушаюсь, супротивничаю. И так уж мы в своём селе, почитай, последние в России остались. Так что если в чём виноват – простите, Христа ради. Сей час управляющий всем вам вольные выписывает, завтрева получать».

Замолчал барин, и мы молчим. А потом бабы как заголосят: «Кормилец ты наш! Милостивец! Да как же мы без тебя, да на кого ж ты нас покидаешь?». Детишки ревмя ревут, и я реву, а мужики стоят, бороды мнут, хмурятся… А барин и сам прослезился:

«Ничего, – говорит – поделать не могу. Царская на то воля. Не обессудьте…» – и поклонился миру. Как увидали это мужики, в ножки ему кинулись. «Не погуби, благодетель!» – ревут, – «Не погуби, родимый!». Так и стояли, друг другу кланялись. Барин нам: «Не обессудьте…», мы ему: «Не погуби, милостивец…». Да всё без толку. Царя судить – Бога гневить. Так и ушёл от нас барин Аполлон Григорьевич, а вскорости в город уехал, там и помер…

Как остались мы без барина, так всё наперекосяк и пошло, до сих пор и катится: ни порядку, ни спокою…

Председатель согласно кивает головой, но тут же испуганно оглядывается на окружающих.

Председатель: Так что нам делать-то?

Ненила (ласково улыбается): Кто ж его знает? одному Богу известно. Однако я так думаю: никуда вам от воли этой окаянной не деться. Как власть порешила, так и будет, хуч плачь, хуч не плачь, Москва слезам не верит.

* * *

Люди скорбно глядят друг на друга, глотают слёзы, всхлипывают. Откуда-то издали доносится медленная печальная музыка, в ней с трудом удаётся различить знакомую мелодию «Широка страна моя родная». Но больше всего она похожа на похоронный марш.

Конец I действия

Действие II

Сцена I

Гостиная в доме Ивана Кузьмича, он, мрачный как туча, сидит перед телевизором. Оттуда слышна бодрая скороговорка диктора:

Итак, чем же знаменит пресловутый город Гонконг? Да, это и современные небоскрёбы из стекла и бетона, и фешенебельные отели, сверкающие неоном улицы и развитая индустрия развлечений, но в это же время Гонконг держит своего рода печальное первенство среди стран Юго-Восточной Азии по количеству преступлений с применением огнестрельного оружия. Каждые 45 секунд в городе происходит убийство или покушение на убийство, каждые 30 секунд – ограбление, каждые 15 секунд – насилие над личностью или кража со взломом… Десятки тысяч проституток всех цветов кожи фланируют по улицам вечернего Гонконга в ожидании клиентов, а наркоманы заполонили все парки и скверы города.

Иван Кузьмич чертыхается, встаёт из кресла, выключает телевизор, потягивается.

В это время в дверь громко и требовательно стучат. Иван Кузьмич удивлённо поднимает брови, поддергивает пижамные штаны и идёт открывать. На пороге появляется чернявый гражданин неопределённого возраста и национальности.

Чернявый: Иван Кузьмич?

Председатель растерянно кивает.

Чернявый: Чрезвычайно рад встрече! Простите, ради Бога что так поздно, но – слово чести – я только что из столицы и по делу чрезвычайно важному. Разрешите войти?

Председатель: Да, конечно… Но вы, собственно, кто будете, по какому вопросу?

Незнакомец изящно проскальзывает в комнату, следом протискиваются и становятся у двери два мрачных, похожих друг на друга парня.

Чернявый: Ах, Иван Кузьмич, мы с вами ещё познакомимся и, уверен, подружимся, а дело у меня для вас простенькое и трудности не составляющее, но для меня, повторюсь, чрезвычайно важное. (кивает на парней) Это мои молодые друзья – Эдик и Вадик. Прекраснейшей души ребята, наша смена, молодая поросль, можно сказать.

Видите ли, я решил переменить, так сказать, место жительства. Столица – она ведь утомляет, верно? А ещё это Садовое кольцо – гудит, гудит, ни днём, ни ночью покою нет! Пыль, гарь, стрессы, неврозы, а здоровье-то одно, другого не купишь. Вот и решил я, а вместе со мной и группа моих товарищей, соратников так сказать, решили мы перебраться из Москвы в какое-нибудь тихое местечко. Подумали-подумали, да и остановились на вашем милом городке. Съездили, посмотрели, с жёнами посоветовались, сами понимаете – муж – голова, жена – шея, куда захочет, туда и вертит (многозначительно кивает на закрытую дверь в супружескую спальню) – так вот, люди мы все интеллигентные, тихие, для дела – для любого дела – чрезвычайно полезные. А много нам не надо – нам бы местечко поспокойнее, поселиться, домишки построить и всего делов-то…

Председатель (машинально): С материалами трудновато, фондов нет.

Чернявый: Что вы, дорогой Иван Кузьмич! Пусть это вас не волнует! Такой большой человек как вы, и беспокоится о таких мелочах! Будет, всё будет, что вы ни пожелаете! И фонды, и материалы, и знаки искренней благодарности!

В руках его неизвестно откуда появляется толстая пачка сторублёвок. Эдик и Вадик как по команде поворачиваются к разговаривающим спиной.

Председатель: Что вы, товарищ! (невольно оглядывается) Немедленно уберите! Как не стыдно, в самом деле! Приходите ко мне в исполком завтра к десяти… нет, лучше к двенадцати, там всё обсудим! А этого не надо. Не люблю.

Чернявый: Ради Бога, ради Бога извините! Ни в коем случае не хотел обидеть, напротив – скромное вознаграждение за нелёгкий труд… Итак, завтра в полдень?

Председатель: Да, в двенадцать. Не опаздывайте, в пол-первого у меня совещание.

Чернявый: Что вы! Как можно! Буду, как говорится, «как штык». А сейчас – не смею мешать вашему отдыху, ещё раз извините за вторжение, спешу откланяться. А может быть (понижает голос) – вместе прокатимся? Мы тут недалеко остановились, у одного местного товарища. Гарантирую прекрасный отдых в компании интереснейших людей и милых дам… Уверяю – не пожалеете! Все будут просто счастливы познакомиться – известные спортсмены, артисты, балерины из Большого… Поедемте, а?

Председатель: Что вы, что вы! (невольно оглядывается на дверь спальни). Это абсолютно исключено! Да и поздно уже, завтра дел много.

Чернявый: Понимаю… Огромный привет Софье Андреевне и Ксении Ивановне. Совсем красавица стала, невеста. А, кстати, не откажитесь принять маленький сувенир для ваших дам – знакомый дипломат из Бразилии привёз. А я человек холостой, на что мне…

Гость суёт Ивану Кузьмичу два продолговатых кожаных футляра и энергично трясёт ему руку.

Чернявый: Ну, до завтра. Спокойной ночи. Был искренне рад знакомству!

Изящно поклонившись, исчезает за дверью. Эдик и Вадик сопя следуют за ним. Иван Кузьмич провожает их взглядом, затем раскрывает один из футляров и охает от изумления – его лицо освещает блеск драгоценных камней.

Из спальни слышится раздражённый голос Софьи Андреевны.

Жена: Ваня! Кто это приходил так поздно?

Председатель: Спи, Софочка, спи… Товарищ заходил по поводу исполкома. Так, рабочие вопросы.

Жена: Ни стыда, ни совести! Как можно беспокоить людей в такое время! Нет, это неслыханно!

Иван Кузьмич озирается, ища, куда бы спрятать коробочки. В этот момент в дверь тихо и вкрадчиво стучат. Иван Кузьмич испуганно суёт оба футляра в карман пижамных штанов.

Председатель: Кто там?

Дверь широко распахивается и в комнату с песнями и плясками влетают цыганки. Следом входит бородатый цыган с гитарой. Цыганки поют, пляшут, вертятся вокруг остолбеневшего Ивана Кузьмича; мелькают цветастые юбки.

Председатель: Это… Как это? Это что?!

Цыганки поют «Величальную»:

«…Нынче с нами наш любимый

Иван Кузьмич наш да-а-ра-гой!»

Подносят на блюде бокал. Иван Кузьмич машинально берёт.

Пей до дна –пей до дна – пей до дна …

Из спальни появляется изумлённая и рассерженная Софья Андреевна.

Жена: Это что за безобразие?! Иван Кузьмич, что это ты творишь?

Председатель: Софочка, я сам не знаю… Открываю дверь, а там – товарищи… Ну в смысле граждане… Поют! Извиняюсь, вы по какому вопросу?

Цыган: Иван Кузьмич, драгоценный ты наш! Мы, цыгане, такой народ: кого полюбили – всё, до смерти не разлюбим! Мы свободные – ты свободный, мы вольные – ты вольный! На сходке цыганской все как один порешили – к Ване едем, к Кузьмичу, ух ты, дорогой ты наш! Все приехали, никто не отказался, в таборе котлы кипят, гитары звенят, тебя ждут – едем в табор!

Цыгане окружили Ивана Кузьмича, тормошат его, зазывают: «Едем, едем!».

Председатель: Нет, постойте, как это приехали, зачем?

Цыган: Как «зачем?», жить приехали! Председатель – Жить?! А… делать чего собираетесь?

Цыган: Как что? Работать будем! Мы, цыгане, на все руки мастера: хочешь – кузнецы, хочешь – сторожа, дома можем строить, лошадей лечить…

Председатель (жене): Видишь, Сонечка, они насчёт работы.

Старая цыганка: Насчёт работы, алмазный!

Молодая цыганка: Насчёт работы (рассматривает непонятно как оказавшиеся в её руках футляры с драгоценностями), бриллиантовый, насчёт работы, изумрудный… Поехали в табор!

Цыган отбирает у молодой цыганки футляры. Иван Кузьмич обалдело вертит головой.

Жена: Никаких таборов! Вы что все, с ума посходили?! А ну-ка, марш на улицу, а то я сейчас милицию вызову!

Цыган: Зачем милицию, не надо милицию, уходим уже.

Председатель: Завтра, завтра приходите, в исполком, порешаем вопрос.

Цыган: Обязательно придём, дорогой ты наш!

«Придём, придём!» галдят цыганки и выходят из комнаты. Последним уходит Цыган, украдкой протянув Ивану Кузьмичу футляры. В комнате воцаряется зловещая тишина.

Председатель (робко): Душенька, это они насчёт работы приходили… На работу хотят. Ну что ты, ей-Богу?

Жена внезапно начинает рыдать.

Жена: Господи, ну за что, за что мне эти муки! Я отдала свои лучшие годы этому негодяю, и вот благодарность!

Председатель: Софочка, успокойся, выпей воды!

Протягивает ей бокал. Она, всхлипывая, пьёт и поперхивается.

Жена: Ой, что это?!

Председатель (нюхает): По-моему, водка.

Жена: Да ты отравить меня задумал! Всё, немедленно собираюсь и завтра уезжаю к маме! Вместе с Ксенией! А ты оставайся, целуйся тут с этими!

Председатель: Сонечка, не надо к маме, ради Бога! Уверяю тебя, это полное недоразумение!

Софья Андреевна замечает футляры.

Жена: Что это?

Председатель: Это? Да так, ничего особенного…

Она забирает у него футляры и раскрывает.

Жена: Ах! Боже мой, какая прелесть!

Председатель: Это тебе, Сонечка, тебе и Ксюше! Давно купил, сюрприз хотел сделать!

Жена (рассматривая украшения): Какая прелесть! Нет, я оба себе заберу, рано ещё Ксении такие вещи носить! Я ей лучше свои серьги с янтарём подарю.

Председатель: Как хочешь, как хочешь, золотко моё, только не сердись!

Жена: Ну, Иван Кузьмич… ну нет слов! Петушок ты мой!

Председатель: Курочка моя ненаглядная!

Нежно обнявшись, скрываются в спальне. Через некоторое время дверь в комнату дочери тихонько открывается и оттуда выглядывает Ксения. Она одета и держит в руках туфли на чудовищной платформе. Сзади распахнутое настежь окно.

Ксения: Спят, слава тебе Господи! А с улицы вроде голоса какие-то слышались… Показалось, наверно. Ишь-ты, даже свет не погасили (берёт оставленный бокал, нюхает). Вот-те раз, папахен водочку пил… Чудеса! (одним глотком допивает, передёргивает плечами). Фу, гадость, как её только люди пьют… Ну и дела у нас в городишке творятся, ну и дела. Ладно, подумаю об этом завтра… (сладко потягивается и скрывается за дверью).

Сцена III

Появляется Иван Кузьмич. Он раздражён. За ним семенит Витька, его личный шофёр.

Председатель: Ты, Виктор, мне зубы не заговаривай! Не можешь вовремя машину подать – поступай в комбайнеры. Там люди нужны. Да и вообще, в армию тебе пора, там тебя пунктуальности научат!

Витька: Мне в армию нельзя, у меня плоскостопие. Ну извините, Иван Кузьмич, видали, что творится? Верите – от гаража до вас сорок минут добирался.

Председатель: Хорош врать, тут езды минут на пятнадцать.

Витька: А я что говорю! Видали – все улицы забиты, и машины как одна не наши: «Вольвы», «Тоёты», «Мерседесы». Я даже «Ролс-Ройс» видел, по моему…

Председатель: Ну, это ты хватил. И кто это к нам понаехал? Ох, не к добру это всё! Ладно, иди, и чтоб от машины ни шагу!

Витька (радостно): Так точно, ваше высокопревосходительство! (убегает)

Иван Кузьмич качает головой и подходит к ступеням исполкома. На ступенях длинная живая очередь.

Председатель: Товарищи, не толпитесь, пропустите!

Угрюмый мужчина: Вон занимай очередь, все ждём.

Остроносый в очках: Ты что, это же Сам приехал!

Очередь мгновенно расступается и Иван Кузьмич протискивается в приёмную. В приёмной пусто, только у дверей, скрестив руки, стоят Вадик и Эдик, а у столика секретарши в изящной позе склонился Чернявый. Оленька слушает его, раскрыв рот. Заметив вошедшего, Чернявый, раскрыв объятья, кидается к нему.

Чернявый: Иван Кузьмич, дорогой! С добрым утром! Как самочувствие? Как здоровье супруги?

Председатель: Здравствуйте… Что-то вы рановато. Мы же на двенадцать часов договаривались?

Чернявый: Конечно, конечно на двенадцать! Да это сущие пустяки, мы подождём, дел у нас всё равно особых нет, а у вас здесь просто прелестно! Нет, ну сколько вкуса! Наверное, из Москвы дизайнеров приглашали?

Председатель (гордо): Да мы как-то привыкли своими, так сказать, силами обходиться.

Чернявый: Что вы говорите?! Тем приятнее будет здесь посидеть, если вы, конечно, не против.

Председатель: Ну, почему же… Приёмная она для того и есть. Я, как освобожусь, вас приглашу.

Иван Кузьмич входит в свой кабинет и, сев за стол, глубоко задумывается. Вдруг в приёмной послышались возбуждённые голоса и в приоткрывшуюся дверь просунулась головка секретарши Оленьки.

Оленька: Иван Кузьмич, к вам товарищи, можно?

В кабинет входят директор лыковязального комбината «Гигант» Максим Максимыч Исаев, директор спичечной фабрики «Данко» Алаберды Тургаевич Тургаев и директор молокозавода Семён Аркадьевич Пинкин. Все растеряны и немного испуганы.

Председатель: Здравствуйте, товарищи… (жмёт руки). Что такое? Случилось чего?

Максим Максимыч: Да как вам сказать… Я насчёт комбината. Помните, на той неделе разговор был? Цех лаптей закрывать собирались, работать некому?

Председатель: Ну, помню.

Максим Максимыч: Так вот, со вчерашнего дня на работу устроилось триста четырнадцать человек! И ещё оформляются полтораста. И заявлений штук пятьсот лежит! Верите – у ворот ночуют!

Председатель: Ого! Чего это наш народ на ваш комбинат кинулся? Дом, что ли, жилой сдаёте?

Максим Максимыч: Да какой там дом! (машет рукой) . Да и не наш это народ, все сплошь приезжие.

Алаберды Тургаевич: Точно, Иван Кузьмич, у меня такая же картина. Валом люди валят, на любую работу согласны, только принимай. Впору ещё одну фабрику открывать. Один даже взятку совал – слесарем просится. Что делается, а?

Пинкин: Осадили молокозавод! У меня уже полный комплект, сроду такого не было, а они всё идут и идут! И народ всё больше приличный! Только что двух профессоров принял, пустые бутылки полоскать, аж прослезились от радости! Ой, не к добру всё это, чует моё сердце, не к добру…

Исаев: А на улицах, видели, что делается? Всё машинами забито! Что у нас тут, золото, что ли, нашли? Что они к нам рвутся, а?

В кабинет входит бледный как стена директор городского банка Михаил Абрамович Скрипник. Нетвёрдыми шагами пересекает комнату, наливает стакан воды из графина, выпивает залпом, падает на стул.

Председатель: Что с тобой, Михал Абрамыч? Заболел? Как здоровье?

Скрипник: О каком здоровье может идти речь, когда такое творится? (кладёт валидол под язык).

Председатель: С банком что-то? Неужели нападение?

Скрипник: Хуже! Вклады оформляют! За вчера вечер и за сегодня утро без малого семьсот миллионов положили! У девочек истерика, работать не могут, плачут: таких же ж денег никто никогда нигде не видел, вплоть до некуда класть! Я закрыл банк, написал «Санитарный день», так клиенты толпятся, возмущаются, грозят… Все хотят сделать вклад и быстро.

Пинкин: А может, реформа будет?

Скрипник: Шо вы мне говорите за реформу, я бы знал за два месяца! Ой, что-то здесь нечисто…

Председатель: А деньги-то хоть нормальные? А то я слышал, сейчас…

Скрипник: Обижаете, товарищ предгорисполкома! Я тридцать пять лет на деньгах, я деньги чувствую, люди сдают нормальные советские деньги, но почему так много?!

Председатель: Разберёмся…

Резко звонит телефон.

Председатель: Да… Я… Что? Какой самолёт? Боинг?! Какой «Боинг»?!! Чей? Без опознавательных знаков?! Да как же он на наш аэродром сядет, у нас же полоса грунтовая! Да что они там все, с ума посходили?! Ладно, сейчас буду!

Бросив трубку, председатель выскакивает из-за стола.

Пинкин: Так что с людьми делать-то?

Скрипник: А с деньгами?

Председатель: А я почём знаю? Что я вам, Совет Министров, понимаешь?! Они там понапридумывают чёрти что, а нам расхлёбывай! Вольный город им понадобился! А отвечать кто будет, Пушкин? Да ещё самолёт неизвестно чей нам на голову с минуты на минуту грохнется! (горестно глядит на небо) За что караешь, Господи, люди твоя?

Выскакивает в приёмную и попадает прямо в руки Чернявого.

Чернявый: Иван Кузьмич, куда же вы?! А я всё жду да жду…

Председатель: Дела срочные.

Чернявый: Я понимаю, всё понимаю, время у вас сейчас ох какое нелёгкое; но и мне-то нужен пустяк: подпись, автограф ваш, так сказать… (в руках у него появляется несколько листов бумаги с уже напечатанным текстом).

Иван Кузьмич растерянно глядит на мрачных Эдика и Вадика и, тяжело вздохнув, подписывает документы.

Чернявый: Весьма, весьма обязан!

Иван Кузьмич машет рукой и выбегает из здания. Только он появляется на улице, как на него налетает толпа. Здесь и цыганки с цыганом, какие-то мужчины, трясущие над головой бумагами, женщины в ярких платьях… Иван Кузьмич продирается сквозь толпу и видит, что слева от него весело переговариваются две похожие как сёстры девицы в коротких юбках и чёрных колготках сеточкой, а справа сидят кружком молодые люди: передают друг другу самодельную папиросу, затягиваются и выдыхая струйки сизого дыма, блаженно улыбаются. Иван Кузьмич замечает среди них свою дочь Ксению, выпучивает глаза и широко раскрыв рот, кричит: «А-А-А-А-А-А…». Но его крик перекрывает неистовый рёв идущего на посадку «Боинга-747»…

Сцена IV

Кабинет Министра. За окном Кремль. Бьют куранты. Хмурый Министр что-то пишет. Стук в дверь. Входит 1 референт.

Министр: Ну что?

1-й референт: Стоят! (разводит руками) Стоят и хоть ты что. Даже на обед не уходят. «С места не сойдём, – говорят, – пока обратно в родной Союз не возьмёте». Голодовку грозятся объявить. А что, они могут. Скандал будет…

Министр: Что же мне теперь, с милицией их выгонять?

За дверь шум, голоса.

2-й референт: Нельзя, нельзя, говорю! Важное совещание! Товарищи, товарищи, вы куда?

Дверь распахивается, в кабинет вваливается толпа уже знакомых нам хрюкодрюкинцев. Впереди всех небритый, в перекошенном галстуке Иван Кузьмич. Сзади 2-й референт.

Министр (встаёт и выходит из-за стола): Товарищи! Я уже много раз вам объяснял, что пребывание ваше здесь бессмысленно. Принято решение, его нужно выполнять. Дело, в конце концов, идёт о престиже государства, это вы понимаете? Мы же не можем личные интересы и амбиции ставить выше государственных! Если решено объявить вольным городом ваш …э… Хрюкодрюкинск, значит, так тому и быть, тем более, что вопрос об этом вчера рассматривала комиссия ООН.

Иван Кузьмич всхлипывает и как подрубленный падает на колени у ног Министра.

Председатель: Не погуби! Барин, кормилец, милостивец, не погуби! Не за себя прошу, за народ, за деток сирых, за вдовиц убогих!

За спиной у Председателя один за другим бухаются на колени депутаты.

Председатель: Не можем мы без власти родной, она нам и отец и мать, накормит-напоит, уму-разуму научит, от супостата оборонит, на путь истинный наставит! Не нужно нам воли этой проклятой, пропадём мы с ней, ни за понюх табаку пропадём!

Министр: Вы это что… (пытается поднять Ивана Кузьмича) Вы это прекратите немедленно! Ну-ка, встать! Встать всем с пола! А то сейчас…

В этот момент к Министру подскакивает 2-й референт и что-то шепчет на ухо, время от времени заглядывая в бумажку.

Министр: В каком смысле «отклонили»? На каком основании? Что за безобразие!

Хрюкодрюкинцы, затаив дыхание, глядят на него.

Министр: Н-да… Ситуация… (Ивану Кузьмичу) Видите-ли, такое дело… Да вы встаньте, встаньте!

Иван Кузьмич, а за ним и остальные поднимаются.

Министр: Ну, в общем… Одним словом, ООН отклонила вашу кандидатуру. Им, видите ли, требуется, причём обязательным образом, чтобы вольный город имел морской порт и, следовательно, выход хоть к какому-то морю. Бюрократы! Так что, прошу, товарищи, нас извинить, дело новое, такого рода накладки вполне возможны… Ну, что ж, поздравляю всех вас, дорогие товарищи, с обратным вхождением в состав РСФСР, и желаю дальнейших трудовых успехов!

Хрюкодрюкинцы обнимаются, целуются. Иван Кузьмич бросается к Министру, трясёт ему руку и, вытерев слёзы, убегает из кабинета. Делегация семенит следом. Министр задумчиво провожает их взглядом.

Министр: Странный всё таки у нас народ. Очень странный. Прав был Лермонтов, «умом Россию не понять». Ну что ж, может, это оно и к лучшему (поворачивается к 1-му референту) Так. Какая у нас там запасная кандидатура?

1-й референт: Город Кислодрищенск. Основан в 1731 году, статус города получил в 1931, в честь 200-летия со дня основания. Население 26 тыс. человек; через город протекает река Кисловка, судоходная на всём протяжении…

Министр: Ну что ж, прекрасно! Значит, канал придётся копать всего лишь до Оки. Это на целых 350 километров короче. Подготовьте письмо в Минводхоз, я подпишу.

Сцена V

В чистом поле встречаются две колонны. «Эй, откуда вы?» – спросили те, что шли в Москву. «Хрюкодрюкинские мы! Из Москвы идём! От вольного города отказались! А вы кто?» «Кислодрищенские мы! В Москву идём! От вольного города отказываться!» «Ну, счастливый вам путь!» – пожелали они друг другу и разошлись.

В наступившей тишине было слышно только как стрекотали кузнечики в траве да ликующе пел в голубом летнем небе вечно свободный жаворонок. И вдруг откуда-то издали, сперва тихонько, а потом всё громче и громче, до рёва, до боли в ушах зазвучало:

«Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек» …

Занавес.