Погром

Они возникли в сумерках, как пламяОт дымных и вонючих факелов,И в доме застучали сапогами,И был разрушен наш нехитрый кров.

Они сперва стояли и сопели,Глазели на буфет и на кровать,Потом загоготали и запели«Спаси, Христос!», и стали убивать.

Отца убили, и убили брата,Врубив в затылок им по топору,Терзали маму, белую, как вата,А после долго мучили сестру.

Потом устало у стола сидели,Степенно отдыхая от трудов,Беседуя, что много дел доселе,И надо бы успеть до холодов…

Потом недолго шарились по хате,Там, в общем, было мало что забрать.А мать моя лежала на кровати,Седая, остывающая мать…

Потом ещё немного потоптались,Как будто завершая свой обет,И грузною гурьбой на двор подались.А я смотрел им из-под печки вслед…

Я был в кровавом деле не помехой,Никто в местечке про меня не знал.Я вечером из хедера приехалК своим родным… И вовремя попал.

Спасла меня соседка тётя Маша,Платок двумя руками теребяОна вбежала:«Прятайся, Аркаша!Сюда идут. Не знают про тебя» …

Я потихоньку вылез из-под печки,Стараясь, чтоб на кровь не наступать,И шелковые локонов колечкиЗачем-то стал сестрёнке поправлять…

Затем накрыл тряпьём отца и маму,Матвея к ним поближе подвалил,Потом с трудом раскрыл тугую раму,И канул в ночь. И хату подпалил.

Потом стоял недолго на опушке,И слушал звуки пьяных голосов,И видел, как к дымящейся избушкеХодил мужик какой-то без трусов…

Я жив остался. Я уехал в город.Я встретил в жизни множество людей.Теперь и сын уж мой совсем не молод,Он тоже дед, вот так, азохен вей!

Наверно, скоро я исчезну всё же,Уж слишком долго тянется рассказ,Но красные, распаренные рожиЯ вижу так же ясно, как сейчас,

И этот взгляд, тупой и бесноватый,И рёв звериный: «Господи, спаси!» …

Они в аду, я верю, но, ребята,Непросто быть евреем на Руси!